Василий Аксенов: Таинственная Страсть. Роман о шестидесятниках. Журнальная версия. Продолжение 3

Чуть помедленнее, кони,
чуть помедленнее!
Умоляю вас вскачь
не лететь!
Но что-то кони мне
попались
привередливые.
Коль дожить не успел,
так хотя бы - допеть!

Владимир Высоцкий

Давайте понимать
друг друга с полуслова,
Чтоб ошибившись раз,
не ошибиться снова.
Давайте жить, во всем
друг другу потакая,
Тем более что жизнь
короткая такая.

Булат Окуджава

Израсходовался. Пуст.
Выдохся. Почти смолк.
Кто-нибудь другой
пусть
Скажет то,
что я не смог.

Роберт Рождественский

Наверно, с течением лет
Пойму, что меня уже
нет.

***
Но лишь бы с течением
дней
Не жить бы стыдней
и стыдней.
***
И лишь бы с теченьем
веков
Не знать на могиле
плевков.

Евгений Евтушенко

1980, июль. Ваганьково

Июль  завершился грандиозной демонстрацией народной любви. Партия затуманилась: любовь была не к ней. И даже не к ее грандиозным планам. Демонстрация была выражением любви к объекту ее нелюбви. <...> Хоронили Влада Вертикалова.

Процессия тянулась через весь старый город, от Таганки к Ваганьковскому. Оркестр, медленно катящийся на открытых платформах, исполнял Моцарта, но уже за пятьдесят метров от платформ божественные звуки растворялись в заунывной какофонии столицы. По всему ходу следования, кроме безмерного числа милиции в белых форменных рубашках, видны были под арками домов отряды безопасности. На углах улиц располагались не совсем понятные гибриды цистерн с фургонами, которые на самом деле в стихийных обстоятельствах могли превращаться в разгоняющие водометы. <...> Стотысячная, а может быть и миллионная, толпа (СССР еще не прославился тогда своей статистикой) грузно колыхалась по мере движения, словно обуреваемая какой-то еще непонятной жаждой реванша. Так шли весь день, не торопясь начать «час стакана», шли, проливаясь горем. <...>

«Что происходит?» - пытался понять Роберт Эр, пережидая медленное движение толпы, сидя в машине Союза писателей. Он только что прилетел из Гвинеи-Биссау, где участвовал в конференции «неприсоединившихся стран»; в общем-то ничем особенным там не отличился, а в основном филонил на пляже. По дороге из Шереметьево, увидев огромную молчаливую демонстрацию, он содрогнулся. Что происходит в Москве? Это не похоже на официальную праздничную манифестацию: нет плакатов и транспарантов, да и праздников календарных вроде нет никаких, <...

Роберт опустил стекло и обратился к одному из идущих:

- Эй, товарищ, я только что прилетел. Что тут происходит?

- Хороним Влада Вертикалова, товарищ негр, - ответил тот, очевидно, приняв загорелого человека с большими губами за представителя африканского континента. Эр схватился руками за горло: там сразу, без всякой подготовки, взбух и перекрыл дыхание комок отчаяния. Сидел несколько минут с руками на горле, хрипел. <...>

Роберт оставил машину у обочины и пошел вместе с толпой к Ваганьковскому. Было ощущение полнейшей нереальности. Владка - мертв? Уж не сплю ли я? Что с ним могло случиться? Он на шесть лет младше меня, значит, ему сорок два. Несчастный случай? Убийство? Вдруг вспомнился ярчайший коктебельский сезон. Костер на склоне холма Тепсень. Молодой, совсем молодой Вертикалов с гитарой. <...> Блики костра озаряли счастливые лица ребят и девушек, которые, собравшись летом в Восточном Крыму, начинают, несмотря ни на какие идиотизмы властей, чувствовать себя вольным народом. И в глубине круга сидел он, их тогдашний уже кумир и будущий кумир всей страны, и сам заводился от своего пения, усмехался и подхохатывал, комментируя истории то одного, то другого «зонга»: написано для фильма, для спектакля, фильм «положили на полку», спектакль запретили, ну что ж, еще лучше - буду петь для вас, ребята...

И вот его везут - над несметными головами толпы. Роберт видел кортеж уходящих к кладбищу машин, автобусов «ритуальной службы» и грузовиков с откинутыми бортами - его везут, увозят окончательно «туда, где и блатным не надо ксив», <...> где он уже не причинит вреда всем тем, кого oн так пугал и яростью творчества, и любовью миллионов, и свободным пересечением границ, и возможностью невозврата - и вот его везут.

С тех коктебельских дней Роберт не так уж часто встречался с Владом. Однажды они столкнулись в фойе Театра на Таганке. Вертикалов был со своей женой, знаменитой Франсуазой Владье, Эр был со своей женой, незаменимой Анкой. <...>

Спустя какое-то время Франсуаза позвонила им и пригласила на вечеринку в новую квартиру на Большой Грузинской. У Влада был светлый период: он пил только крепкий чай. Народу было полно, но он как-то всех легко организовал, друг его Валя Плотник, мастер коллективного портрета, сделал снимки, после чего Вертикалов прочел отрывки из своего романа «Чувихи», а уж только после этого пошла добродушная и непринужденная пьянка, в которой Влад играл роль мэтр'd'отеля, но отнюдь не бухарика. В заключение вечеринки он подарил всем свою французскую пластинку «Четыре четверти пути».

Ё, подумал тогда Эр, что за страна нам все-таки досталась для жизни, что за жлобье забралось на командные верхи!

Во Франции выходит великолепная пластинка иностранца, а у нас, где его обожают миллионы, нельзя об этом и заикнуться. Ни одного стиха ему не удалось напечатать в наших изданиях. Выступает всегда без афиш, потому что какой-то идиот в ЦК брякнул: «Такого певца не существует!». Роб к этому времени уже был и членом партии, и членом бесконечных редакционных советов. Вдруг он сказал себе: «Я должен издать его книгу, иначе на хрен я тут болтаюсь». Они встретились с Владом и стали отбирать стихи, вернее тексты для песен. Роб увещевал Влада быть поосторожней. Надо сделать сбалансированный состав, чтобы трудно было придраться. Постепенно будем расширять крут дозволенного. Он заикнулся было о книжке Вертикалова на заседании редсовета «Советского писателя», но там в ответ произошло какое-то общее вздрагивание и быстрый переход на другую тему а именно на издание полного собрания сочинений Егора Исаева. Тогда отправился к старому другу, глубоко партийному «хорошему парню» Юрию Юрченко, которого с глазу на глаз называл просто Юркой. Этот за последнее время достиг значительных высот, став секретарем по оргвопросам СП СССР. <...> Тот, едва услышав, о чем пойдет речь, вышел в приемную, сказал секретаршам «меня нет» и закрыл дверь своего обширного, с окнами «ампир», кабинета на ключ изнутри.

- Роб, забудь о Вертикалове, хотя бы на время забудь. Иначе влипнешь в такую историю, что и не выкарабкаешься.

Засунул лапу под стол и что-то там отключил. После этого поведал вылупившему от изумления свои круглые глаза Роберту следующую историю:

- Группа писателей затеяла издание литературного альманаха. Полным ходом идет вербовка полуподпольных поэтов и прозаиков. Среди них одной из главных фигур намечен Влад Вертикалов. Теперь понял?

- А что же в этом плохого, Юр? - удивился Роберт. - Полуподпольные станут легальными. И Влад наконец-то выйдет из своей странной роли полуподпольного кумира, отойдет от анархической массы. А альманах вообще-то книге не помеха.

Юрченко с досадой шмякнул кулаком по столу и, посмотрев через плечо, как будто там кто-то мог пройти сквозь стену, стал раскрывать перед наивным поэтом дальнейшую подоплеку.

- Этот альманах бросает вызов всей нашей организации честных советских писателей. Он задуман как неподцензурное издание. Намечена тайная передача за бугор, ты понимаешь? А самое паршивое состоит в том, что всю эту паутину плетет антисоветчик Ваксой. Он был у Вертикалова, и они вместе отобрали двадцать пять стихов для альманаха. Там есть совершенно крамольные, например «лечь бы на дно, как подводная лодка, чтоб не могли запеленговать». А ты слышал о крейсере «Блистательный»? О кавторанге Шпагине? А тебе не кажется, что все это может быть увязано в один узел?

Роберт разозлился. <...>

- А тебе не кажется, Юра, что ваша паранойя до хорошего не доведет?

Основной маской Юрченко за последнее время стало выражение непререкаемой барственности. Теперь оказалось, что всегда наготове и маска зловещей приглядки.

- Интересно, Роб, получается. Нашу бдительность ты считаешь паранойей. Сам к ней не подключаешься, старик? Надо бы как-то до конца определиться: «с кем вы, мастера культуры?» Где ты проходишь, мой друг: среди наших монументов ты идешь или тебя на Елисейские поля тянет, как всю эту космополитическую бражку?

Роберт направился к выходу, потом вспомнил о рукопожатии и вернулся. Соединение рук через стол на этот раз прошло в непривычной манере: без хлопка, без чрезмерной демонстрации кистевой силы.

- На всякий случай хочу тебе сказать, Юра, что я решительно против зачисления моих друзей в разряд антисоветчиков.

И, не дожидаясь ответа на это заявление, вышел. <...>

Теперь он шел в густой молчаливой толпе. Вокруг не было ни одного знакомого лица. Это было то, что в артистических кругах называется «публикой», но тот, кто не знал этого определения, мог бы назвать это «народом». Это смесь «народа» и «публики», подумал Роберт. Потрясающе искреннее излияние чувств. Горе. Потеря. Безвозвратность. Многие плачут; как женщины, так и мужчины.

Он вспомнил ту французскую пластинку, «Четыре четверти пути». По ней было видно, что с ребячеством покончено. Драма сгущается. Потрясающая песня «Две судьбы мои, Кривая да Нелегкая». Потом он записал, может быть, лучшую свою песню, которую сочинил для фильма Митты «Сказ про то, как царь Петр арапа женил», где играл главную роль.

...Купола в России кроют чистым золотом -
Чтобы чаще Господь
замечал!
Душу, сбитую утратами
да тратами,
Душу, стертую
перекатами, -
Если до крови лоскут
истончал,-
Залатаю золотыми
я заплатами -
Чтобы чаще Господь
замечал!

С альманахом «МетрОполь» все так и получилось, как Роб предполагал. Он вышел с огромной подборкой Владовых стихов, включая пресловутую «Подводную лодку». Тираж был невелик - двенадцать самодельных экземпляров, а вот дрисноватый партийно-гэбэшный скандал размазался по всем городам и весям. Как всегда, хотели замазать как можно больше народу, и в общем это, как всегда, получилось. Однако не со всеми. Роберт, например, не принял участия ни в одной из антиальманаховских свистоплясок. Вертикалова тоже как-то оставили в стороне, впрямую не выворачивали рук, как Охотникову, Пробберу, Битофчу, Режистану и Ваксону; скорее всего потому что он все-таки был мужем знаменитой французской актрисы и активистки соцпартии. <...> Авторы и составители как будто не понимали, что им грозит. А грозило им немалое: табу на все публикации, исключения из Союза, высылка или на Восток, или на Запад, не исключены были и аресты, и даже некоторые «устранения». От чрезвычайных мер «метропольцев» уберегли, очевидно, какие-то секретные обстоятельства, но также и такое простое дело, как присутствие в Секретариате Роберта Эра, его особая позиция, а им дорожили. Между тем по городу была пущена дезуха, что Влад Вертикалов «намыливается за бугор». Навсегда. С концами.

На подходе к Ваганьковскому кладбищу колонна двигалась все медленнее, постоянно превращаясь в стоящую толпу. К Роберту подошел человек с красной повязкой на рукаве.

- Простите, вы Роберт Эр? Он кивнул.

- Пойдемте, я провожу вас вперед.

Роб замялся.

- Не беспокойтесь, я могу и здесь постоять.

Человек с повязкой пояснил:

- Театр хочет, чтобы вы были с ними.

Тогда Роб пошел вслед за проводником.

Чем ближе пробирались, тем больше он видел знакомых лиц. У края могилы стоял Театр: Любимов, Золотухин, Губенко, Хмельницкий, Смехов, Филатов, Славина, Демидова, Шацкая... За ними видно было множество таких же знаменитых лиц из других театров. Проводник умудрился поставить Роберта прямо за спиной Смехова. Роб положил Вене руку на плечо. Тот накрыл ее своей ладонью. Роб зашептал ему в ухо:

- Веня, я прямо из Шереметьево. Ничего не знал. Наткнулся на процессию. Как это произошло? Что случилось с Владом?

Смехов зашептал в ответ: - Острая сердечно-сосудистая недостаточность. После фатального бодуна. В присутствии его друзей, больших и очень, очень маленьких...

Оркестр заиграл Шопена. Приблизился открытый гроб. Еще несколько минут можно было лицезреть величавое рыцарское лицо Великого Влада Вертикалова. <...> Большой, мощный и загорелый почти до африканской черноты Эр не выдержал и заплакал. Могильщики уже пристраивали крышку.

1970, конец мая. Море.

Капитан теплохода Андрей Каракуль прославился не только искусством кораблевождения, но также и любовью к литературе. Едва ли не в каждом рейсе у него на борту обретался какой-нибудь «властитель дум» или «пастырь раскаленных глаголов». <...> Таковыми почти всегда оказывались литераторы авангарда, поэты карнавала, то есть те, кого его ближайший друг Григ Барлахский называл «солнечными пупами»...

В тот сезон Барлахский поднялся на борт «Яна Собесского» в порту Одессы. <...>

- Послушай, кэп, - сказал Барлахский, когда они уселись на верхнем мостике за утренним кофе. - Не исключено, что тут появится Ваксон. Надо бы ему выделить приличную каюту.

- Ноу проблем, - сказал капитан и тут же послал за пассажирским помощником.

- Надеюсь, он с Ралиссой появится? - Капитан был порядком в курсе личных дел своих любимцев.

- Увы, увы, - покачал своим слегка бульбоватым носом поэт и знаток человеческих сердец Григ Барлахский. - С Ралиссой Вакса сел на камни. Вернее, без нее. Она уехала за границу.

- Как жаль, - вздохнул Каракуль. - Мельканье ее рыже-медовой гривы изрядно украшало бы палубы корабля... Однако расскажи мне, каким образом Ралиска при такой любви с Ваксой оказалась за границей? <...>

Барлахский с удовольствием начал рассказ:

- Говоря о Ралиске, все мужики забывают, что она все-таки замужем. Этот Сёмка Кочевой - порядочная свинья, говорят, что он на войне в СМЕРШе служил, но все-таки он ее лигитимный, так сказать, супруг. В общем, чтобы сократить долгую историю: года два, что ли, назад в Коктебеле у всех на глазах у нее с Ваксом разбушевалась настоящая любовь, в связи с чем Ралиска резко сократила доступ к своему телу. <...> Большевик этот весь исстрадался, друг Каракуль; можешь себе представить? В общем, он, как ему и полагалось, бросился искать утешения в родных органах. И там, конечно, пришли на помощь своему бойцу. Он получил назначение в государство Великобританию - слышал о таком, кэп?- в ранге Чрезвычайного и Полномочного Посла СССР. Вот тогда уже Ралисса сдалась и отправилась вместе с ним в это государство в роли чрезвычайной и полномочной послихи, а нашему другу Акси Вакси была предоставлена возможность кадрить редактрис в Доме кино. Вот такие дела, Андрюша; увы, увы.

<...> Ваксон появился во второй половине дня и не один. Вместе с ним приехал Кукуш Октава. Барлахский уже распорядился насчет кают, и потому все трое разошлись до ужина. Ваксон лежал на диване, курил и смотрел в потолок довольно обширной каюты. <...> С отъезда Ралиссы не прошло, наверно, и часа нашего земного времени, когда он не подумал бы о ней или не почувствовал ее отсутствия. Этот феномен исчезновения любимой казался ему противоестественным, ну вроде как «ледовый период» в истории Земли. Полтора года взаимомагнитных отношений, телесных ликований и последующей счастливой болтовни с подшучиваньем друг над другом и с разговорами о литературе. Он читал ее русские и англоязычные тексты и находил в них талант.

- Ты подлизываешься ко мне, чтобы я тебе еще лучше давала, - хохотала она.

- Дурища! - хохотал он в ответ. - Да как же может быть еще лучше?!

И тут же она ему доказывала, что может, может быть еще и еще лучше. И без конца лучше.

И вдруг исчезла. Да еще в роли послихи при после, этом советском крокодиле, готовом на любое крокодильство ради своего крокодильского учения. Я сам виноват. Надо было и самому развестись (все равно Мирка сблизилась с «лучшим женихом Москвы» господином Мелоновым), и Ралиску подтолкнуть к разводу с крокодилом, чтобы жениться на ней.

Ну все, этого не вернешь, всего этого счастья не вернешь никогда; проехали!

И все равно он не мог ее и на час забыть, если измерять беду земным временем. И вся запись большой «нетленки», все распухающей бумажной кучи «Вкуса огня», ни один параграф этой записи не обходился без Ралиссы. По сути дела, это был роман о ней, и там, где ее по действию не было, она мелькала то в отражениях заката, то в пролетах ветра, то в саксофонном соло. Собственно говоря, она и вызывала этот космогонный огонь, а вовсе не политические революции; от них шел один тлен. <...>

В Ялте «Ян Собесский» встал к стенке порта. Новые пассажиры <...> сталкивались у трапа или уже на палубах «Собесского». Вот так, например, столкнулись Ян Тушинский и Роберт Эр. Еще недавно ближайшие друзья, они в последнее время друг к другу по каким-то причинам охладели. Столкновение произошло совершенно случайно и на узком пространстве, иначе бы разошлись под видом поэтической рассеянности.

- Ха-ха! - воскликнул Тушинский и с понтом слегка потискал Эра холодными руками.

- Приветствую тебя, маэстро, на моем корабле!

- С какой это стати уж и этот корабль стал твоим? - с кривоватой улыбкой поинтересовался Роберт. Тушинский заглянул ему в лицо.

- Юмор есть? Он - Ян, и я Ян, вот и получается, что корабль мой!

С некоторой натужностью они уселись в плетеные кресла и вытащили сигареты. Раньше так всегда получалось при встречах: сигареты, болтовня, взрывы смеха. Сейчас несколько минут прошло в молчании, и Роберт даже взглянул на часы. В конце концов первым заговорил Ян; и заговорил с исключительной серьезностью.

- Послушай, Роберт, похоже на то, что ты вроде меняешь гильдию; так, что ли? Теперь вокруг тебя совсем другой народ; не так ли? Все эти песенники - да? - Бабаджанян, Тукманов, Пахмутова, Птичкин - верно? - и все эти вэ-ли-ко-лэпные певцы, Бокзон, Эль-Муслим, Кристаллинская - так? В общем, ты покидаешь наш скромный цех и там, у них, становишься маэстро, так получается?

Роберт тут разозлился, как тогда говорили, по-страшному. Какого черта он всегда нотации преподносит? Прошлый раз в Коктебеле нотацию читал за излишки риторики, в юности выговаривал за «барабанные ритмы»... Кто он такой, чтобы постоянно учить?..

В последнее время, вращаясь, а скорее бултыхаясь, в секретариатских и партийных кругах, он стал нередко наталкиваться на следы не вполне понятных, но важных миссий Тушинского.

- А ты-то сам, Ян, к какой гильдии принадлежишь, к какому цеху? - спросил он, глядя в сторону, на набережную Ялты, где юркал из магазина в магазин наш простой советский народ. Ответа не последовало. Он повернул голову и никого не нашел в соседнем плетеном кресле; оно было пустым. Роберт не выносил неприятных разговоров, и когда приходилось их вести, старался смотреть в сторону, а не на собеседника. Что касается Яна, тот при неприятных диаложных поворотах предпочитал «линять»,

Теперь он дружески, нежно, едва ли не по-братски прогуливал по палубе Гладиолуса.

- Скажи, Глад, а что ты сейчас пишешь?

- Пишу «Евангелие»...ну, от кого, как ты думаешь?.. Не догадываешься? От Робеспьера!

- Ну, знаешь, так прямо уж и от Робеспьера?

- Вот именно, от этого первого краснопузого гада.

- Гладиолус, как ты можешь так говорить? Ведь этот цвет и к нам имеет отношение!

- Ко мне? К Ваксу? Ни малейшего!

- Ладно, лучше скажи, читал ты мою прозу о Гавайях?

- Прости, Ян, не смог.

- Что так?

- Ну, просто малость подташнивало.

Тушинский тут же ослабил «чувство локтя». Гладиолус спохватился, что сказал что-то такое слегка бестактное, и стал заверять друга, что он вовсе не хотел его обидеть, что речь не идет о качестве его прозы, а просто ты там, Ян, описываешь разносолы полинезийской кухни, и когда я вспомнил, что там вроде капитана Кука пожрали, вот тут слегка замутило и... Он не окончил фразы и понял, что говорит впустую. Кумир всех континентов и множества островов уже шагал, раскрыв объятия, в сторону только что прибывшей четы Антоши Андреотиса и Фоски Теофиловой. Остановившись перед ними, он громогласно прочел слегка им измененную строфу из новой подборки Антоши:

Как овечка черной
Шерсти
Ты не зря живешь
свой век -
Оттеняя совершенство
Безукоризненных
коллег.

Он думал - Антоша гикнет от удовольствия, услышав, как его цитирует великий собрат, но тот со словами «катись ты в жопу!» уклонился от объятия и прошел мимо.

- Фоска, что это с ним?! - воскликнул он, пораженный в самую нежную свою сердцевину.

- А ты не догадываешься? - сурово спросила его строгая красавица Теофилова и тоже прошла мимо. Мы и сами не очень-то догадывались, что произошло между двумя поэтами, но потом услужливая память подбросила один эпизод.

В недавние недели компания повадилась по утрам приходить на хаши в ресторан «Нашшараби». Считалось, что хаши, этот жирный бараний суп, снимает синдром похмелья. К сожалению, сопровождающие похлебку маленькие рюмочки водки превращали терапевтическую процедуру в очередное самоотравление.

В то яркое майское утро собрались вокруг дубового стола Генри Известнов, Рюр Турковский, Авдей Сашин, Антоша Андреотис, Юра Атаманов, Гладиолус Подгурский, в общем, славная компания. Неожиданно появилась и парочка - Тушинский с Катюшей Человековой. Только после этого появления «хашисты» стали обмениваться недоуменными взглядами. Во-первых, как получилось, что в их основной похмельной группе оказался не очень-то пьющий Антоша? Во-вторых, почему Катюша пришла утром с Яном, когда всем известно, что она прогуливается как раз с Антошей? В-третьих, отчего это наша Человекова стала появляться на хаши, да к тому же с разным мужским эскортом? На третий вопрос ответить нетрудно вопросом: а где же еще может опохмелиться актрисочка-пьянчужка, если в городе водку продают только с одиннадцати утра? На два первых вопроса никто в компании отвечать не собирался, потому что это сугубо личное Катюшино дело. <...>

Часа через два наши «хашисты» бодро захорошели <...> и отправились по делам, чтобы встретиться «на площади Восстания полшестого». Выйдя на площадь по соседству с крутозадым конем основателя Москвы, некоторое время еще стояли и ржали, потому что кто-то подбросил как раз анекдот «Дома то же самое».

В поле зрения появилась группа молодых грузин, направляющихся в «Нашшараби». Приблизившись к нашей группе, они остановились в трех шагах, а один из них, высокий и безусый, прошел и эти три шага, чтобы отхлестать по щекам нашу неприкасаемую Катю Человекову. После этого, не тратя ни секунды на объяснения, обе группы бросились друг на дружку. <...> Даже Антоша воевал, смешновато как-то разбегался, прежде чем засадить. <...> Ну а Тушинский-то, где он, наш герой? Метрах в ста от места схватки он двигался быстрым шагом в сторону улицы Горького и посматривал на часы. На углу остановился и кликнул такси. Машина тут же подкатила, и он отбыл. Ну, что же, люди такой исключительной востребованности могут всегда заспешить на какие-нибудь безотлагательные аппойнтменты.

На поле боя между тем произошел ключевой поворот. Авдею Сашину удалось подхватить главного негодяя под колено, дернуть и свалить на спину. Тот полежал, закрыв лицо ладонями, потом сел на асфальте, развел руками и прокричал что-то на своем горловом языке: дескать, все, признаем поражение и объявляем перемирие.

- Какое еще перемирие с таким говном, как ты, - сказал ему Генри.

- Слушай, друг, из-за нее мой брат чуть не повесился, - сказал безусый и крикнул: - Катюш, прости!

- А пошел ты на йух! - так ответила ему Человекова и пошла прочь. И за ней пошел наш Антоша, гений ВМПС. Вот, собственно говоря, что имела в виду его восхитительная жена Фоска Теофилова, когда обратила в сторону Тушинского довольно жесткий вопрос: «А ты не догадываешься?» А тот, похоже, так и не догадался.

Пребывая некоторое время в растерзанных чувствах, Ян решил было отправиться в город пострадать одиночеством, когда вдруг увидел, что из такси возле главного трапа «Собесского» выскакивают быстроногие две его жены: бывшая, Нэллочка Аххо, и пока что нынешняя, Татка Фалькон, обе в случайной одежде, однако с большим общим чемоданом нарядов. Скатившись по трапу, Ян сел на этот чемодан.

- А вы-то как тут оказались, девчонки?

- А нас Андрюша Каракуль к себе на борт пригласил! - дерзновенно ответствовала Татка. А Нэлка, скок-скок-скок, приблизилась к нему и повисла на плече.

- Скажите, друг мой, а здесь землетрясения не ожидается?

Вопрос был поставлен так, как будто сами эти экстравагантные дамы только что вырвались из зоны землетрясения. Следует сказать, что это предположение не лишено было некоторых трясущихся оснований. Не далее как третьего дня тогдашний муж Нэллы Марк Аврелов выгнал их обеих из своей квартиры.

Вообще-то он редко бывал в своем городском пятикомнатном апартмане, можно сказать, почти там не бывал, то есть не бывал вовсе. Все свое время Марк Севостьянович сидел в своем доме на главной аллее поселка Красная Вохра. Трудился там над очередными габаритными сочинениями художественной литературы социалистического реализма. <...> В тот драматический день он почти машинально снял с полки поэтическую книжечку своей жены, открыл наугад и прочитал там то, что написано было уже несколько лет назад, но прежде ему на глаза не попадалось:

Ах, мало мне другой
Заботы
Обременяющей чело -
Мне маленькие самолеты
Все снятся не пойму с чего.
***
А то глаза открою: вряд
Все маленькие самолеты,
Как маленькие Соломоны
Все знают и вокруг сидят.

Черт знает что, подумал Марк, она совсем уже поехала! Экое эротоманство, упадок, разврат! Народ под гнетом свиноподобных изнемогает, а ей похотливые евреи грезятся! Надо нагрянуть, схватить за руку, надрать задницу! Кто-то говорил, что за ней какой-то юный кабардино-балкарец таскается, что мадам Тушинская-Фалькон на нее влияет в отрицательном смысле. Бесконечные сплетни, слухи, на даче не показывается! Надо все это пресечь, надо в конце концов, если понадобится, объясниться в любви. Еду!

Он сел за руль своей «Волги-Белая ночь» и помчался. По дороге купил на шоссе ведро цветов.

На Черняховской он открыл своим ключом дверь, шагнул внутрь и тут же вылетел обратно на лестничную клетку. Жителю дачи запах городской квартиры показался невыносимым и противопоказанным, хотя ничего особенного в нем не содержалось: ну, чрезмерные духи, ну, чрезмерный кофе, чрезмерный никотин, чрезмерный коньяк, ну, чрезмерное в воздухе и под пледами скопление маленьких самолетов-соломонов. Вторая попытка пройти через ад оказалась успешной. Он достиг гостиной и игриво позвал: «Аххо, Аххо, Аххо!»

Ответом было молчание, слегка нарушаемое волнующим женским храпцом. Он шагнул в спальню и остолбенел, как жена Лота. При полном освещении на супружеской кровати, словно последние беженки Содома, в живописных позах возлежали три женских тела. Члены их переплелись, образуя сущую лиану раннего модерна. Власы их простирались по подушкам, будто разбросанные ураганом любви. Очи их были закрыты и как будто бы навеки, если бы не легкий волнующий храпец, исторгаемый одной из них, какой неведомо. Перед ним лежали во всем бесстыдстве три трудноотразимых: Татьяна, Екатерина и родная супруга Нэлла, с которой еще совсем недавно, в начале родства, по ночам на даче они танцевали вальсы; так чисто, так невинно!

Далее произошло нечто несопоставимое с довольно высоким уровнем культуры и интеллекта Марка Аврелова, сумевшего в хлеву социалистического реализма утвердить порядочный стиль и даже проблески юмора, - его обуял амок! Взревев, он понесся по спальне, с грохотом отбрасывая предметы мебели и с треском распахивая окна. Пусть воздух трудовой Москвы ворвется в это гнездо разврата! Грязнейшие выхлопы трудовой Москвы чище вашей тлетворной парфюмерии, сучки и мерзавки! Убирайтесь из моего трудового дома! Убирайтесь навсегда! Нэлка, засранка, зассыха, чесотка, развратом и лесбиянством ты осквернила свой великий талант кристальной чистоты! Вон из моего дома! Навсегда! Ты разрушила наш союз творческих пчел! Испохабила все вокруг своими маленькими соломонами! Пускай чекисты придут и выскребут своими когтями все плевелы вашего декаданса, гадины, лесбиянки! Все - вон! Танька и Катька, убирайтесь вместе с Нэлкой! Навсегда! Пусть ваши мужья и хахали ищут вас в кругах Дантова ада! Нэлка, я разрываю наш брак! Я собиратель и нравоучитель, я пчела, а ты трутень разврата - вон! Тащись со своими мегерами на проститутский вокзал и далее- в лепрозорий двадцатого века!

В общем, вот так Он распахнул все двери и долго выбрасывал на лестничную площадку всякий одежный хлам вкупе с распахнутыми чемоданами, а дамы, слегка дрожа, но высоко держа оскорбленные подбородки, кто в легких пеньюарах, а кто и просто в банной простыне, сидели на ступеньках, ожидая, когда затухнет беснование. Наконец оно затухло, но вместе с тем захлопнулась и дверь квартиры. Тогда они поняли, что все получилось всерьез, тем более что из глубин квартиры стала разноситься песня «Врагу не сдается наш гордый Варяг»; соло, а капелла.

Жители Аэропортовской слободы в тот день с любопытством наблюдали, как из одного дома в другой через дорогу шествовали навьюченные две молодые дамы и одна девушка, известная населению по кинофильмам. Им помогал с чемоданами участковый уполномоченный Скворцов, позднее назначенный на пост возле Норвежского посольства, что на Воровской, бывшей Поварской.

Оказавшись в старой квартире Тушинских (вскоре им предстоял переезд в новую, на Котельниках), дамы открыли бутылку лондонского «Бифитера» и приступили к серьезному разговору. Председательствовала Татьяна.

- Этот твой монстр отчасти прав. Мы живем как тунеядки. <..> Пьем, как лошади амазонок. Опьяняемся битвой с коблами, вернее с человеческими жеребцами. С этим надо кончать. Нам надо влиться в народ, перейти к тяжелому ручному труду. Почему бы не стать нянечками в какой-нибудь грязной больнице, почему бы не выносить за неподвижными?

- Я за, - подхватила Аххо, - Прямо ему дротиком в глаз! Хочу уехать в Тарусу и жить в избе. Ходить за скотиной. Утром на рынке предлагать творог. В чайной скорбеть о судьбе столетия. Говорят, что у тамошних шоферов удивительно голубые глаза.

<...> И вот тут как раз и прозвучал волшебный звонок. Андрюша Каракуль приглашал на свой корабль, обшитый внутри дорогими сортами дерева.

Вся эта история была рассказана Тушинскому уже в плетеных креслах на борту «Собесского». <...> По завершении рассказа он воскликнул:

- Какая сволочь!

- Кто сволочь? - вздрогнула Аххо.

- Да этот твой Марк!

- Янчик, он уже не мой. У меня теперь Гамзат.

- Кто он такой, этот твой Гамзат? - спросил он с неподдельным интересом.

- Янчик, он дитя. Юный поэт. Я хотела бы его усыновить, если бы у него не было большущей семьи в Нальчике.

<...> Он встал. «Нет, какая все-таки сволочь этот Марк Аврелов! Выгнать женщин из дома, это ли не сволочизм?!»

Надо сказать, что с этой точки зрения Яна Александровича никак нельзя было записать в разряд сволочей: он никогда не выгонял женщин, а уходил сам. <...>

Среди запланированных капитаном Каракулем гостей вдруг появился один, как всегда, внезапный. Влад Вертикалов, юный, спортивный, взлетел по трапу прямо в объятия капитана.

- Андрюша, я здоров! Меня вылечили классные ребята, врачи из Наркоцентра!

- Значит, больше не пьешь? Поздравляю, дружище! - воскликнул Каракуль.

- Могу не пить, а могу и выпить. И снова не пить! Как все!

Каракуль мял его в объятиях, смеялся, а сам думал, что надо будет врачам сказать, чтобы не спускали с него глаз. <...>

К вечеру гости плавучего литературного форума «Понт Евксинский» стали собираться на ужин в капитанском салоне. Кроме уже названных в ходе посадки на борт, там были и другие персонажи: Юра Атаманов, например, Рюр Турковский, который снимал в Крыму, а точнее в пещерах Чуфут-Кале большой эпизод своего фильма, Гиад Подгурский с ассистенткой Кис, Энерг Месхиев с его величавой Польнар, композитор Джефферсон с композиторшей Ибатуллиной, ну и пр. <..>

Когда все более или менее уселись, в дверях с церемониальной значительностью выросла фигура капитана в парадном кителе с золотыми шевронами. Он поднял руку и заговорил: «Лэдис и джентльмены, дорогие товарки и товарищи! Оргкомитет плавучего форума «Понт Евксинский» на борту теплохода «Ян Собесский» горячо и категорически вас всех приветствует! Мне поручено также объявить удивительный сюрприз. Нас почтила своим присутствием удивительная дама наших дней, которую мы и не ждали в сиянии наших лампад, Ее Превосходительство... ну, в общем, кое-кого прошу не падать! - он протянул руку за дверь и продолжил по-английски: - Your Excellency be so kind and join us at our table! Ведомая его рукой, в салон пошла Ралисса Кочевая-Ваксон. Все дамы ахнули: «Еще больше похудела!»

«Глазищи-сволочи сияют как!» - стали орать поэты. «Нет в мире более желанной бабы», - Турковский прошептал Месхиеву. И тот сверкнул, скрытно от величавой.

«Девчонки!» - взвизгнуло Ее Превосходительство и по-девчачьи пронеслось к подружкам, Татьяне Тушинской и Нэлке Аххо. <...>

Ралисса все оглядывала салон, пытаясь обнаружить своего аманта. <...> И тут вошел Ваксон. Увидев гриву, смесь пшеницы с медом, увидев губы, нежности ловушки, увидев грудь и очертанья бедер, он только руку к милой протянул. Она дрожала, поднимаясь с места, она страдала комплексом измены, она боялась, что он «плюнет в морду», а он ей только руку протянул.

Очень быстро, не говоря друг другу ни слова, они прошли по коридору к его каюте. Там в середине пространства лежал ее раскрытый чемодан. Значит, прямо сюда принесла команда, значит, по точному адресу. По-прежнему не говоря ни слова, они стремительно разоблачились и в этом пламенном разоблаченье разоблачили бешеную страсть. Он руки положил свои на бедра дамы и тут же их отдернул: так много кочевало в этих бедрах открытого л-вью электричества. Она прильнула обнаженной грудью к его соскам и продрожала словно нимфа в контактах этих. Он положил ее в постель и сам склонился над любимым телом. И прошептал в уме из молодого Пастернака:

Как я трогал тебя!
Даже губ моих медью
Трогал так,
как трагедией
трогают зал.
Поцелуй был как лето.
Он медлил и медлил,
Лишь потом
разражалась гроза.

И она под ним, изгибаясь и раздвигаясь вся шире и шире, забираясь пятками на его торс, повторяла про себя следующую строфу:

Пил, как птицы.
Тянул до потери сознанья.
Звезды долго горлом
текут в пищевод.
Соловьи же заводят
таза с содроганьем,
Осушая по капле
ночной небосвод.

Она лежала, закрыв лицо ладонями, пока не услышала странные звуки. Сняла ладони с глаз и увидела, что он плачет. Сильный поршень ходит внутри, а снаружи плачет дитя. Мальчик мой любимый, как ты жил без меня, без этой предательской пи-ды? И сама расплакалась, сквозь слезы повторила то, что у них повелось с Коктебеля: «Не щади, не щади!» <...>

- Почему ты сбежала от меня, Ралик?

- Не знаю, - задумчиво ответила она. - И тогда не знала, и теперь не знаю. Скорее всего, хотела тебя от себя освободить. Но может быть, также был и соблазн: Лондон, Блумсбери Плейс, образ Вирджинии Вулф....Между прочим, я завела там литературные связи. Они там все обалдели, когда советская послиха стала с ними водить знакомство. Если кто-нибудь набирался, обязательно спрашивал: какой у вас чин, мэдам?

- А какой у тебя чин, мэдам? - спросил Ваксон.

- Майор КГБ, сэр, - бойко ответствовала она. - Первый отдел, секция орального секса, сэр.

<...> Любимая майор резво прыгнула к своему чемодану и извлекла оттуда два журнала, «Энкаунтер» и «Нью-Йоркер», в которых любитель современной литературы и, в частности, жанра рассказа мог найти творения некого Джона Аксельбанта. <...> Первый рассказ назывался «Check Your Point, Charlie». Там опустившийся советский перебежчик бродит по Западному Берлину, пытаясь по надписям в сортирах найти следы своей возлюбленной. Второй рассказ под названием «That's Hooey», построенный на игре различноязыких матерщин, повествовал о западном агенте, который привез в Москву сверхсекретное измерительное устройство, а потом продал это устройство за пол-литра водки.

- Ралик, неужели это ты сама, да еще по-английски, крутосваренно так накатала, моя л-вь? - поражался Ваксой.

Она хохотала.

- Это не я, а Джон, который Аксельбант! И, между прочим, с ним уже договор на книгу заключил «Рэндом Хаус», единственное издательство в Нью-Йорке, которое получает прибыль от серьезной литературы.

- И аванс дали проходимцу Джону?

- А как же! Отслюнявили пол-лимона. Теперь он может жить спокойно и даже подкармливать своих друзей, Вакси и Ралика.

Он подтащил ее ухо к своему рту.

- У нас тут за валюту расстреливают, мэм.

Она решительно опровергла:

- Это при Никите расстреливали, а при Брежневе просто дают десять лет. Так что успеем еще немного поеться. А может быть, и молодыми еще выйдем по УДО.

- Это что еще за японщина?

- Условно-досрочное освобождение.

- Лучше все-таки улететь вдвоем.

- Согласна.

<...> Проснулись они в девять по Гринвичу и в полночь Москвы. Выпили пузырящегося в честь л-ви. Отправились Гулять по плавсредству, он в пиджаке с Пикадилли, она в советских байковых шароварах и босиком. <...>

«Площадку захватил» самый информированный по щекотливым политическим делам Ян Александрович Тушинский. Он стал рассказывать, как встретился недавно в одном доме на «Соколе» с главным правительственным толмачом. Фамилии он не назвал, но все присутствующие поняли, что речь идет о Влажнодреве. <...> Обстановка в том шикарном доме в тот вечер была дружелюбной и порядком хмельноватой, языки у всех развязались, и Влажнодрев не был исключением. Ему хотелось обратить на себя внимание присутствующих дам, и он стал рассказывать о недавнем визите американского президента Никсона. <...>

- Послушай, Леонид, - обратился к нашенскому ихний. - <...> Понимаешь, у нас приближаются выборы, и в этой кампании, как всегда, очень существенную роль будут играть наши евреи. Ты знаешь, сколько их у нас?

- Сколько, Дик? - заинтересовался наш, как будто он сам не знал.

- Шесть миллионов, то есть в два раза больше, чем в Израиле. <...> Конечно, это большой процент голосов, - продолжил «Дик», - однако их влияние через средства массовой информации никакими процентами не измеришь. Спрашиваю тебя по-дружески: ты можешь помочь нашей Республиканской партии?

- Каким образом, Дик? - прокряхтел нашенский.

- Понимаешь, в Америке очень многим не нравится ваша политика в области еврейской эмиграции, или, как израильтяне это называют, репатриации. От нас течет туда слишком маленький ручеек, Леонид, большинство получают отказ. Вот если бы вы смогли превратить этот ручеек в стабильный поток, американцы бы поняли, что это произошло под влиянием наших переговоров и наших с тобой, Леонид, личных бесед. Результат выборов был бы в нашу пользу. Что ты скажешь по этому поводу?

Ответ пришел не сразу, Брежнев довольно долго молчал. Никсон, не скрывая напряжения, смотрел на него. <...> В конце концов Брежнев начал кехать и чмокать и наконец разродился:

- Ну что ж, Дик, - он произносил «Дык». - Берите евреев.

<...> Рассказав эту историю, что называется, из первых уст, Ян Тушинский обратился к своим еще вчера сплоченным, а сейчас уже слегка отчужденным друзьям:

- Представьте, ребята, что сейчас начнется! Какое количество евреев, полуевреев и даже вовсе неевреев ринется под эту марку через рубеж! И среди нас найдутся желающие сквозануть в пресловутый «свободный мир». Мы должны сохранить наше творческое поколение! <...>

Первым откликнулся на риторическое обращение общий любимец Гладиолус Подгурский.

- Что касается меня, то я первым отсюда свалю,- убежденно сказал он. - Все свое еврейство соберу по перышкам, авось четвертинка с маминой стороны наберется.

- Нет, Глад, тебе не удастся уехать первым, потому что первым уеду я! - воскликнул Генри Известнов, и все содрогнулись, потому что без этого гения не очень-то представляли Москвы. Роберт схватился за голову и так мотал ею (башкой). Ян бил себя кулаком по колену. Нэлла из-под ладони смотрела в серебристое пространство и молчала, но видно было, что она потрясена. <...>

- Довольно всех этих ужимок! - бомбил Известнов, - Придет к власти очередная свинья - и опять перед ним вилять? Хватит с меня! Ко мне в мастерскую недавно Сартр заезжал и сказал: «Вы великий сюрреалист! Знаете, сколько по каталогам стоит «Взрыв», обосранный Хрущевым? Миллион сто тысяч франков!»

Тушинский поднялся над трапом, тень его закачалась, ломаясь, над теплоходным белым хозяйством.

- Я протестую против отъездов! - воскликнул он.

Тут махнула на него прекрасною своей рукою Фалькон Татьяна, решившая, должно быть. разоблачать лукавого поэта со всею страстью друга и жены.

- Да ты опупел, Янк! Протестует против отъездов! Опять всех в зоне жаждешь запереть?!

- Молчи, дурища! - он ей ответил с ожесточением. - Тебе лишь бы меня унизить! Не понимаешь, что я пекусь о нашем поколении?

- Пекусь проездом, - хохотнул Турковский. - Между Гавайями и Таити, так, что ли, Ян?<...>

- Эти мальчишки вокруг ни хрена не понимают! Им невдомек, что я им всем прокладываю дорогу на те же Гавайи, на те же Таити! Потерпите немного, и вы будете бороздить мир! Но только не уходите в глухую эмиграцию! Не опускайтесь до черного дна! Ведь там вас всякие «Голоса» и «Свободы» в свои лапы возьмут! <...> Ну что ты отмалчиваешься, Роб? Выскажись наконец, черт тебя побери! <...>

- Послушай, Янк, тебе не кажется, что ты слишком сильно давишь? - сказал он сурово. - И особенно сильно ты давишь на меня, не замечаешь? Что я тебе - ученик, первокурсник, молчун? <...> Что касается эмиграции, то я хочу вам сказать, ребята, что я никогда не уеду. Никогда не оставлю своей страны... - сказав это, он на минуту замолчал, потому что вспомнил ночную зимнюю дорогу из Дома отдыха ВТО в Старую Рузу. Он шел, скользя, к своей оставленной у обочины машине, а впереди ковыляли и матерились две пьяные девчонки. Вдруг одна из них полностью забуксовала и, увлекая за собой подружку, свалилась в заснеженный кювет. Хохот, вопли: «Ну, Людка, я и здыкнулась!», «Ну, Томка, я уякнулась!» И лежа на спинах, глядя в небо, они запели с романтическим чувством:

Смотри, какое небо
звездное!
Смотри, звезда летит,
летит звезда!
Хочу, чтоб зимы стали
веснами!
Хочу, чтоб было так,
было всегда!

Эта сценка часто возникала в его памяти, странным молодым образом волновала. Ну как он может уехать от тех ткачих, что сквозь дикую и подлую жизнь вот так поют его песни?

Потом он продолжил свое обращение к друзьям:

- Ребята, я не уеду, но те, кто уедет, останутся моими друзьями!

И тут Барлахский сказал басовито:

- Вот это правильная позиция!

И некоторые, почти все, зааплодировали. <...>

Тушинский поворачивается к тому, чей ответ он заранее знает, к самому радикальному контрреволюционepy Ваксону, к коммунистическому отродью, ставшему белым:

- А ты, Вакса, что-нибудь скажешь? <...>

Ему не хотелось отвечать на вопрос Яна, тем более что любимая легкими пожатиями его запястья как бы говорила: молчи!

- Я никуда не уеду, - неожиданно для себя сказал он. - Буду держаться, сколько можно. С какой стати все оставлять лжецам и бездарям? Надо все-таки бороться, ребята, за наши стихи и романы.

- Особенно за романы, - пропищала тут по-детски Ралиска. Хохот грохнул, как будто обвалилась этажерка книг. Роберт за ее спиной протянул руку и хлопнул Ваксона по плечу.

Продолжение следует