Дэвид Ган: Дуэт для солиста

Куда пропал Мартин? Вот уже неделю от него никаких вестей. Последние семь лет, если группа «Депеш Мод» не записывает очередной альбом и не концертирует по миру, Дэвид Ган и Мартин Гор безвылазно сидят дома: Дэвид - в Нью-Йорке, Мартин - в Лос-Анджелесе, и каждый вечер обмениваются короткими отчетами о том, как прошел день. И вдруг Мартин замолчал.

Что случилось? Дэвид отменил запись в студии, купил авиабилет и, одолеваемый дурными предчувствиями, полетел выяснять, что стряслось с его другом. Стоял душный августовский полдень. Летние отпуска заканчивались, и аэропорты кишели загорелыми отпускниками. В самолете Дэвид оказался среди шумной компании престарелых миллионеров. Соседка, остроносая мымра в парике под Мэрилин Монро, заметила у него на груди крестик и медальку с Девой Марией и весь полет пихала Дэвида в бок костистым локтем. При этом она подмигивала и шептала ему на ухо: «Только мы, верующие, и спасемся в эти смутные времена». Дэвид отмалчивался. Золотой кулон был для него не божественным символом, а талисманом. Медаль подарила его жена Дженнифер, когда он лежал в больнице, а крест - Мартин. Тогда он сказал другу: «Ты три раза умирал и три раза воскресал - эта штуковина точно для тебя».

Что же случилось с Мартином? Эта мысль не давала Дэвиду расслабиться. В последние годы он ни разу не исчезал вот так внезапно. Семь долгих дней - и ни единого звука. Что с тобой приключилось, приятель?

Дэвид вспомнил, как девять лет назад, в 1995 году, тоже в августе, Мартин прилетел к нему в Санта-Монику из Лондона, когда Дэвид вдруг перестал отвечать на его звонки. Возможно, в салоне самолета Мартина одолевали столь же мрачные предчувствия.

Тогда Дэвид только что расстался со своей второй женой Терезой и жил один в съемном доме. Он недавно вышел из клиники, крепко сидел на героине, а приходя в себя, рыдал как младенец и клял бросившую его на произвол судьбы жену. Дэвид представлял свою Терезу в объятиях того самого качка-татуировщика, который изобразил на ее ягодицах нахохлившегося орла. Изменив мужу, Тереза собрала его вещи и выставила их за дверь. Дэвиду негде было жить, и он снял этот мерзкий дом с идиотской площадкой для гольфа в Санта-Монике. Целыми днями он сидел в гостиной, тупо уставившись в телевизор, и смотрел все подряд - от метеосводок до турнира по теннису.

Его никто не навещал, о нем, казалось, забыл весь мир - за время шизофренического брака с Терезой от него отвернулись все, включая родную мать. Все, кроме Мартина. «Эта дрянь сведет тебя в могилу, - предупреждал он Дэвида, когда тот звал его на свою свадьбу в Лас-Вегас. - Я готов ей шею свернуть за то, что она с тобой делает». Мартин был единственным, кому Дэвид продолжал звонить каждый вечер, в каком бы состоянии он ни был. Так они договорились еще в юности. Порой хватало слов «это я», и ритуал считался исполненным. Но в те дни Дэвиду было так плохо, что он не мог набрать номер телефона - пальцы не слушались, попадали между кнопок, а из гортани вырывался рык. Да и какого черта ему названивать Мартину? У того семья, жена Сюзанна, две маленькие дочки. В прошлый раз, когда Дэвид позвонил, подошла маленькая дочка Мартина и заплакала, испугавшись хрипа на другом конце провода.

В один из таких вечеров Дэвид сорвался и вскрыл себе вены. Голова отяжелела и запрокинулась; знобило, очень хотелось спать. В это мгновение кто-то поднял его с пола и прижал к себе. Мартин подоспел как нельзя вовремя...

- Март, я умираю, умираю... унеси меня отсюда, - шептал Дэвид.

...Он открыл глаза в пустом одиночном боксе. Огляделся. На подушке, одеяле и простыне - печати «Сидарс-Синай». Он в госпитале? Попытался встать, но почувствовал, что крепко привязан к постели плотными шершавыми ремнями. Стены палаты обиты войлоком - потом он узнает, что согласно местным правилам всех самоубийц засовывают в такие «мягкие коробки». Дэвида привез сюда Мартин: почуяв недоброе, он сразу же вылетел из Англии в Санта-Монику, выбил входную дверь, обнаружил окровавленного друга на кафельном полу ванной и вызвал «скорую». Оплатив пребывание Дэвида в лучшей калифорнийской клинике и услуги трех сиделок, он улетел домой. От своего лечащего врача Дэвид знал, что Мартин звонит каждый день - утром и вечером, справляясь о его здоровье.

Золотое распятие Мартин подарил ему годом позже, в начале июня 1996 года, когда Дэвид вновь был доставлен в тот же самый «Сидарс-Синай».

28 мая Дэвида привезли сюда ночью в коматозном состоянии, вызванном передозировкой героина и кокаина (по отдельности ни то, ни другое на него давно не действовало). Не успели врачи уложить его на железную каталку, чтобы отправить в операционную на процедуры, как Дэвид... умер. У него наступила клиническая смерть. Реаниматоры применили электрошок, и лишь предельно допустимый медициной критических ситуаций разряд в семь тысяч вольт заставил его сердце биться вновь.

Двумя часами ранее Дэвид готовил себе дозу в отеле «Сансет Маркиз» - последнее время он делал это исключительно в людных местах: барах, дискотеках, на улице. Входную дверь он не закрыл и, сделав укол, потерял сознание. Обходившие коридоры отеля секьюрити услышали, как он рухнул на пол.

Через три дня родственникам разрешили его навестить, но пришел только Мартин и принес крестик на длинной тонкой цепочке. «Кончай умирать, - посоветовал он. - А то в следующий раз не приду».

Но слово свое так и не сдержал. Мартин всегда оказывался около него первым - и после того как у Дэвида случился микроинфаркт прямо во время концерта, и после того как он, прыгнув в зал на руки слушателей, рухнул мимо и сломал ребра. Мартин волок его на себе за кулисы, бежал за санитарами, уносившими Дэвида на носилках к машине «скорой помощи», долгими ночными часами дежурил в приемной, пока хирурги сшивали Дэвиду плоть и «склеивали» кости. Он всегда был рядом, как тень, как ангел-хранитель, и Дэвид знал, что пока Мартин за ним присматривает, ничего плохого не случится. А сегодня судьба решила выкинуть новый финт, поменяв их местами. На этот раз что-то случилось с Мартином.

Самолет приземлился точно по расписанию, в 15.40 по калифорнийскому времени в лос-анджелесском аэропорту. Дэвид сел в такси: «Аламида-стрит, как можно быстрее».

Он закрыл глаза и откинулся на горячее дерматиновое сиденье. Стояла нестерпимая жара. Салон, несмотря на работавший кондиционер, пропитался полуденным зноем. Сколько ехать: час, два?.. У него есть время, чтобы вздремнуть.

...Мрачный городишко Бэзилдон находился в получасе езды от Лондона, и на 200 тысяч жителей был всего один кинотеатр. Любимым развлечением местных ребят являлись прыжки в фонтан у городских ворот. Мать Дэвида работала в Армии спасения и целыми днями пропадала на службе, обихаживая бродяг. Ее сын сутками болтался по улицам. В школе появлялся изредка, стращая учителей дурацкими выходками - на занятия он являлся в мамином парике, юбке и с накрашенными ногтями. Отец бросил семью, когда сынишке не было и семи, а новый мамин избранник оказался «форменным садистом» (так считал Дэвид), он часто порол мальчика. Дэвид ненавидел и боялся отчима. Сколько раз он подсовывал новому папе гвозди в ботинки, заталкивал осколки битого стекла в его крем для бритья, воровал у него мелкие купюры, резал ножницами любимый отчимом журнал о рыбалке! Однажды он запустил ему в голову глиняный горшок. Мать и понятия не имела, какие баталии ведутся в ее отсутствие. Однажды, вернувшись за полночь и пытаясь пробраться внутрь незамеченным, Дэвид столкнулся с бригадой полиции, окружившей полквартала Боннигейта, где находился его дом. Отчим покончил с собой прямо в гостиной. Тем же вечером мальчик обнаружил прощальную записку, засунутую в стаканчик для зубных щеток. Самоубийца, обращаясь к жене, жаловался на преследовавшие его неудачи - безработицу и домашнюю войну с «маленьким зверенышем». Дэвида потрясла смерть отчима - получалось, он довел человека до самоубийства и теперь остаток дней должен с этим жить? Всю вину он взвалил на себя одного. С отчаянием Дэвид боролся на свой лад: лупил приятелей, хамил учителям, угонял машины, воровал в супермаркетах и совершал квартирные кражи. Чужие машины бросал через пару кварталов, мелочи из магазина - в мусорные контейнеры при входе, а квартирное барахло развешивал гербарием на лестничных пролетах. Полиция без труда вычисляла Дэвида. Наутро за ним приходила зареванная мать.

Парень не знал, чем заняться. Всех ребят, подраставших в Бэзилдоне, ждало одинаковое будущее: после школы они поступали на местный сталелитейный завод или занимались мелким предпринимательством. Ни то, ни другое не грело Дэвиду душу. В июле 1978 года он бросил школу и начал мотаться в Лондон - в клубы. Деньги на железнодорожный билет, выпивку и наркотики добывал, работая то уборщиком клеток в зоопарке, то разнорабочим в универмаге. Ни о чем не мечтая, ничего не планируя, ничего не желая, Дэвид был никем и нисколько по этому поводу не переживал. Радость ему приносило лишь пение в собранной приятелем Тони Бергессом группе «Вермин». В качестве барабанов Тони использовал пустые коробки из-под печенья, но это не мешало доморощенному ансамблю пользоваться популярностью в Бэзилдоне.

Однажды после выступления к Дэвиду подошел очень странный мальчик. Стесняясь небольшого роста, незнакомец соорудил у себя на голове чудовищную прическу, делавшую его похожим на испуганного дикобраза. Он начесывал светлые волосы торчком, прибавляя себе таким образом, как минимум, десять лишних сантиметров. У него были печальные голубые глаза, некрасивый крупный нос и большие бесформенные губы. Мальчик носил строгий синий пиджачок, брюки со стрелками и галстук. Недавно он вернулся из Германии - туда его отправили на стажировку как лучшего ученика столичного колледжа. Мальчик сказал, что его зовут Мартин Гор, что он сочиняет песни и собирает группу. Из родного Лондона Мартин приехал в Бэзилдон к приятелям Эндрю Флетчеру и Винсенту Кларку. Им нужен вокалист, так что если Дэвид согласится, то Мартин сразу же его возьмет.

Мартин отличался от всех, кого Дэвид когда-либо встречал. «Смолл-бой» (коротыш), как иронично звали Гора ребята, витал в облаках придуманного им мира, населенного мудрыми карликами, принцем Зигфридом в сапогах из буйволиной кожи и плачущими ангелами - образами, которыми Мартин заболел, когда жил в Германии. Его родители служили на автомобильном заводе «Форд» и считали фантазии сына, третьего ребенка в семье, дребеденью.

Как-то раз, когда Дэвида в очередной раз арестовали и препроводили в участок, в камеру заявился Мартин. Он смотрел на друга с нескрываемым восхищением, а когда Дэвид описал, за что его взяли, толстые губы Мартина расплылись в улыбке. Он явно считал приятеля героем. «Визжал во все горло, когда они тебе свистели, чтобы ты затормозил? Ну и ну...» - в сотый раз тянул Мартин. Очень скоро Дэвид стал ловить себя на необычном ощущении - любую выходку он мысленно посвящал Мартину, будто бесчинствуя за двоих...

Работая на заводе слабоалкогольных напитков «Солзбури», Дэвид протаранил машиной стену ящиков с готовой продукцией, а на парфюмерной фабрике «Ярдли» полоснул отбитым горлышком бутылки какого-то хамоватого дворника, за что в очередной раз предстал перед судьей. В зале, где слушалось дело, со стороны обвиняемого присутствовали двое - мать Дэвида и Мартин. И если мать, по обыкновению, лила горючие слезы, Мартин улыбался. Дэвид был его героем, воплощением свободы, раскованности, таким, каким всегда мечтал стать он сам!

Мартину было пять, когда он впервые в жизни подрался во дворе с собственной сестренкой. Отец застал сцепившихся малышей в тот момент, когда сын уже занес над Карен кирпич. Придя в бешенство, он так отлупил драчуна, что у того навсегда пропало желание проявлять непослушание. Теперь, встретив Дэвида, он будто обрел в друге свое второе, недосягаемое «я», человека, способного открыто и безбоязненно разрешать все свои эмоциональные конфликты. Вряд ли у Мартина получилось бы так ловко угнать машину, порезать осколком бутылки обидчика или завизжать в лицо полицейскому - он не умел давать волю своей энергии, не знал, как это делается. А вот у Дэвида все это выходило потрясающе легко и органично! Так же легко он соблазнял девчонок. На нескладного коротышку Мартина они не обращали внимания. Самые сексуальные фанатки группы «Депеш Мод» всегда доставались его другу, а с Мартином спали те, кто надеялся заполучить через него Дэвида.

Все двадцать пять лет дружбы Дэвид был для Мартина неиссякаемым источником вдохновения. Любую выходку, гадость Дэвида он облачал в поэтический слог, и та преображалась, становилась значительной. В своих стихах он называл себя слугой, а Дэвида - господином.

Желание «быть Дэвидом» Мартин воплощал неумело и смешно - носил юбки на сцене, красил ногти черным лаком, гримировался как клоун и кривлялся так, что вызывал гомерический хохот окружающих. Мужчины крутили пальцем у виска, девчонки считали его пугалом. А Дэвид раздавал интервью и на вопрос журналиста: «Что творит Мартин Гор?» отвечал: «То, что творил я, когда был школьником».

Много позже Дэвид наконец понял, что происходило с Мартином. Он пытался его копировать, а превращался в посмешище. Не умея заводить интрижки и крутить романы, Мартин женился на первой же девушке, с которой завел близкое знакомство. Сюзанна Буавер родила ему двух дочек. Она оказалась идеальной женой, и публичные чудачества примерного семьянина выглядели жалко и неубедительно.

Первая трещина в их дружбе появилась, когда Дэвид увлекся американкой Терезой Конрой - крашеной полногрудой фурией, имевшей репутацию дешевой потаскушки, и бросил свою первую жену Джоанну Фокс и сына Джека. Ногти Тереза красила черным лаком (вот у кого перенял это Мартин), зато лицо - всеми цветами радуги. На досуге она снималась в порно. К тому же Тереза постоянно пила, соблазняла мужчин и обожала гремучую смесь героина и кокаина под названием «ред рум». Дэвид был одурманен этой женщиной, называл ее «сестрой по разуму», своим двойником. Через пару недель знакомства он бросил Лондон и в 1992 году перебрался в Лос-Анджелес, где Конрой жила в одном доме с двумя омерзительными подругами. Каждый вечер она устраивала вечеринки, на которые приглашала модных проповедников, свингеров, кинозвезд и проституток. Дэвид мгновенно вписался в это мерзкое общество: он покрыл свое тело татуировками, наделал всюду дырок для побрякушек, отрастил волосы и капитально подсел на внутривенные инъекции.

Недавно, роясь в ящике письменного стола, Дэвид наткнулся на фотографию тех лет - на ней был запечатлен скелетообразный панк с козлиной бородкой, осиной талией и руками-палочками со вздувшимися венами и черной паутиной татуировок. Появившись в таком виде в Лондоне, на очередных репетициях «Депеш Мод» , которые устраивал Мартин, Дэвид был встречен недоуменным молчанием. Гор и Флетчер его попросту не узнали! Как позже вспоминал Флетчер, перед ними возник абсолютно чужой человек с синюшной кожей, то и дело повторявший: «Что уставились, это же я, парни!»Все смотрели на незнакомца разинув рты, будто вопрошая: сколько ему осталось? Мартин отвернулся от Дэвида и дал Эндрю Флетчеру знак начинать. Во время репетиции Дэвид не мог вытянуть ни одной ноты, его пение напоминало собачий вой, он путал строчки в песнях и исходил кашлем. Через полчаса после начала репетиции Мартин бросил гитару и крикнул: «Я ее убью! Убью за тебя. Ты передай ей мои слова. Убью».

Отменить мировой тур было невозможно, группа «Депеш Мод» рисковала вовлечь себя в крупные судебные разбирательства. Но как отправиться на гастроли с невменяемым, больным солистом? Мартин принялся опекать Дэвида, как нянька, изо всех сил пытаясь скрыть от окружающих его плачевное состояние: он выкрадывал у Дэвида шприцы, запирал его в гостиничном номере, перехватывал телохранителя, которого Дэвид обязал ежевечерне доставлять ему водку, пинками выталкивал за дверь очередного посыльного с героином. Но Дэвид все равно умудрялся выскальзывать из-под контроля. Однажды он удрал из номера отеля через окно, взял напрокат машину и попал в аварию, чудом оставшись в живых.

Он мог отлучиться прямо в середине песни якобы по нужде, а на самом деле бежал за очередной порцией кокаина. Порой бывало и так, что Мартин, игравший на гитаре за спиной Дэвида и чувствовавший его состояние, переключал внимание зала на себя и, оттолкнув друга, подхватывал песню и допевал ее до конца. Однажды в разгар концерта Дэвид сорвал с себя кожаный пиджак и кинул в толпу. Началась давка, люди рвали священную шмотку, дрались и кусались. Концерт был сорван, кареты «скорой помощи» развезли более ста пострадавших по больницам.

То, что они так долго строили вместе - дело их жизни, - разрушалось как песочный замок, а музыка звучала траурным маршем. Теперь Мартин ненавидел Дэвида так сильно, что общался с ним исключительно через посредников. Он стал подумывать о том, чтобы распустить «Депеш Мод». Кое-как закончив гастрольный тур, Мартин и Эндрю, не попрощавшись с Дэвидом, улетели в Англию, к семьям, взяв бессрочный отпуск. Дэвид получил от них короткую записку: «Не знаем, что с нами теперь будет. Если можешь жить без нас, живи. Считай, что это прощание».

Дэвид улетел домой к Терезе, в Лос-Анджелес, но обнаружил, что жена сменила замки, а все его вещи, кое-как распиханные по многочисленным полиэтиленовым пакетам, сырели под открытым небом.

Пока он разъезжал по миру, жена подала на развод и поселилась с новым мужчиной, мордатым татуировщиком Денни Ди Анджело. Именно он, услышав барабанную дробь во входную дверь, выбежал на улицу и отвесил Дэвиду мощный удар в челюсть: «Убирайся, падаль. Тебе тут больше не место».

Так Дэвид оказался в отеле в Санта-Монике, где через три дня он вскрыл себе вены, и если бы не Мартин...

Из госпиталя «Сидарс-Синай» его направили на девять месяцев принудительного лечения в центр детоксикации «Экседес». Туда Мартин приехал к нему лишь раз и подарил то самое распятие-талисман и ноутбук. «Решил за тобой приглядывать, - пояснил он. - Теперь станем каждый день писать друг другу, так мне будет спокойнее». И они стали переписываться.

Дэвид рассказывал Мартину о скучнейших буднях своего лечения, о том, что развлекается, прогуливаясь по парку и наблюдая за тем, как садовники высаживают на клумбах нежные петунии. После каждого порыва ветра или дождя цветам сносило головки, и они засыхали. Но садовники упорно продолжали восстанавливать цветник. «Так и я, - писал он другу, - умирал несколько раз, но потом возвращался обратно. По какой причине? Безумие чуть было не убило меня. Возможно, только прикоснувшись к смерти, я вернул себе инстинкт самосохранения».

Еще Дэвид признался Мартину в том, что его прежняя жизнь была сплошным уродством. Свобода, которой он упивался, привела в тупик, оказалась никчемным опытом, путешествием в никуда. Тогда, в детстве, предаваясь насилию, Дэвид оборонялся, противостоял отчиму, учителям, Бэзилдону. А ведь он всегда тайно завидовал разумности Мартина, умиротворенности, его чистой жизни, полному согласию с собой, умению сочинять дивные, полные возвышенной грусти стихи.

В центре «Экседес» Дэвид встретил милую девушку Дженнифер Склиаз и женился на ней сразу же, как выписался. Она увезла его в Нью-Йорк, родила ему дочь Стеллу. У Дэвида началась нормальная жизнь. Каждое утро он вел дочку в садик, затем возвращался, готовил жене завтрак и провожал ее на работу. Он стал обычным человеком, и Мартин, по старой привычке продолжавший контролировать друга электронными письмами или SMS, не переставал этому удивляться. Мало того, Дэвид вдруг начал сочинять стихи для песен, хотя прежде это была привилегия Мартина.

Как-то раз после долгой разлуки они встретились. Дэвид заглянул по делам в Лос-Анджелес. К тому времени сюда же перебрался и Мартин. Они назначили встречу в закусочной «У Эда», неподалеку от Аламида-стрит, где Мартин приобрел дом.

Дэвид пришел раньше условленного срока, уселся за столик и заказал себе минералки. Наконец-то они встретятся. Наконец друг увидит, что Дэвид стал самим собой.

Мартин запаздывал, хотя прежде за ним такого не водилось. Тоже волнуется перед встречей? А вдруг он так и не поверил в Дэвида и просто не решился прийти?..

Спустя полчаса стеклянная дверь широко распахнулась, и в проеме нарисовался неприятный тип, подозрительно смахивавший на Мартина Гора. Выбритые виски, бренчащие сережки и пьяная ухмылка - все это Мартин? Незнакомец кивнул Дэвиду и направился к нему танцующей походкой. Заказав текилы, вертлявый тип плюхнулся на стул перед Дэвидом. От него разило перегаром, воспаленные глаза окружала сетка мелких морщинок, обкусанные губы опухли, заняв, казалось, пол-лица. Дэвиду стало не по себе. Мартин? Тихоня, поэт, добрый гений, безвредный «коротыш», который всегда вытаскивал его из переделок? Куда делись кроткий взгляд, его байки о принце Зигфриде? Да и помнит ли он сейчас хоть что-то?

- Только марихуана. Иногда экстази - ничего тяжелого, - произнес Мартин, перехватив взгляд Дэвида. - Личный врач предупредил, что у меня слабое сердце. Сразу помру, если приму покруче.

Откуда у него на плечах ссадины, пожелтевшие синяки? Говорит, пустяки, следы от драк - он то и дело выясняет отношения с этими «тупорылыми девками», которых заказывает по телефону. Они приезжают уже навеселе, и от них ничего путного не добьешься. Куда делись Сюзанна и дочки? Мартин хмурил брови, будто вспоминая о чем-то очень далеком. Жена? Он давно от нее ушел. Теперь в его жизни полно роскошных женщин, которых он всегда хотел иметь. Сейчас, например, он живет с мулаткой Доной, она носит дреды до колен и кольца на пальчиках ног. Дэвид может с ней переспать.

Так вот что случилось - они с Мартином будто поменялись местами. Мартин мутирует, превращаясь в Дэвида, а Дэвид - в Мартина. Мартин копирует прошлую жизнь Дэвида - своего героя, своего «личного Иисуса», как он не раз называл друга, дотошно, маниакально, не упуская ни одной детали. И лишь страх за свое слабое сердце удерживает его в рамках, не позволяя окончательно свихнуться. Не бросил ли он музыку? Никогда! Он уже написал целый альбом и очень скоро вызовет сюда, в Калифорнию, Эндрю Флетчера из Лондона и его, Дэвида Гана, из Нью-Йорка. И Мартин, не стесняясь присутствующих, во весь голос напел несколько сочиненных им на днях строк: «Я - это ты, а ты - это я, мы запутались, перепутались...»

Дэвид расстался с другом с гнетущим ощущением тревоги.

Они вскоре встретились на записи пластинки, а потом объехали множество стран с гастрольным туром. А в 2002 году опять разбежались по своим щелям в разные уголки мира.

Настал черед Дэвида контролировать Мартина. Два года Дэвид писал и звонил Мартину, наносил ему короткие визиты. Последнее письмо, которое он от него получил, было датировано 12 августа 2004 года...

...Вот и Аламида-стрит. Такси притормозило, взметнув облако едкой пыли. Дэвид расплатился и вышел.

За низким зданием с выцветшим рекламным щитом «Пейте какао Ван Хутена!» прятался дом Мартина. Дэвид подошел к забору и огляделся. На открытой веранде на плетеном кресле-качалке лежала стопка писем и газет. У порога выстроились в ряд три бутылки с молоком - видимо, недогадливый утренний разносчик лишь на третий день понял, что постоялец крошечной виллы номер сорок три, построенной в колониальном стиле, отсутствует.

Тут Дэвид вспомнил, как в далеком детстве, вот так же крадучись, он пробрался незамеченным в родной дом, где обнаружил наряд полицейских и труп отчима.

Дэвид подошел к входной двери, отсчитал пять шагов влево и, запустив руку за раму, вытянул ключ.

Повернув его в замочной скважине, толкнул дверь и вошел в сумеречную прихожую. В лицо ударил тошнотворный запах...

Дэвид нашел Мартина на втором этаже. Друг спал на полу совершенно голый и тяжело дышал. Вокруг валялись пустые бутылки, сплющенные алюминиевые банки из-под пива и остатки тухнущей снеди. Мартин был жив и, по всей видимости, пребывал в состоянии затяжного запоя.

На его правом бедре красовалась татуировка в форме птичьего пера, точно такая же, какую Дэвид изобразил на своей коленке двадцать лет назад. Сдернув с кресла плед, он укрыл спящего. Зайдя в ванную ополоснуть лицо, Дэвид обнаружил там дрыхнувшую мулатку с дредами до колен - вероятно, ту самую Дону.

Мартина поместили в частную клинику «Промизеc» под вымышленным именем. Дэвид сам привез его туда, выбрал одиночный бокс в отдельном корпусе и оплатил лечение. Доктор Хеллер заверил, что новый пациент пройдет полный курс и через три месяца выйдет совершенно «очищенным».

Лишь в полночь Дэвид добрался до задрипанного отеля неподалеку от «Промизес». Завтра, когда к Мартину вернется сознание, он его навестит. И будет приходить каждый день. А потом, когда друг поправится, они запишут новый альбом, в котором перемешаются сочиненные ими песни. Так что соло Дэвида Гана на сцене будет вновь звучать как дуэт...