Где-то в подъезде хлопнула дверь - мы торопливо отпрянули друг от друга. Прямо как школьники... Филипп снова привлек меня к себе. От поцелуя перехватило дыхание. «Мы с тобой обязательно поженимся. Нужно только подождать три года». Я готова была ждать хоть всю жизнь...
С самого утра Театр Луны стоял на ушах. Марк Рудинштейн, с которым мы играли в мюзикле «Губы» по роману Набокова «Камера обскура», пригласил на спектакль Киркорова. Народ в явление Филиппа верил и не верил. Девчонки-однокурсницы, занятые со мной в спектакле, влетали в гримерку с квадратными глазами:
- Настя, ты уже знаешь?!
- Знаю, знаю, - досадливо морщась, отмахивалась я.
- Ну Киркоров, ну придет - и что?
Однако к вечеру атмосфера радостного мандража сделала свое дело: я заразилась всеобщей лихорадкой и каждые пять минут теребила Рудинштейна: «Так он приедет или нет?»
Филипп опаздывал. Сорок минут, пока он добирался до театра по московским пробкам, спектакль не начинали.
Наконец приехал. Мы с девчонками из-за кулис наблюдали, как он вошел в крохотный, всего на сто мест, зал, как, улыбаясь, отвечал на приветствия и, прикладывая к груди руку, извинялся за опоздание.
Во время спектакля актеры не видят зрителей - зал для них единое целое и воспринимается только на слух: вот он замер в напряженном ожидании, вот облегченно выдохнул, рассмеялся, благодарно захлопал... Филипп существовал отдельно от остальной публики, и не только потому, что возвышался над всеми на голову, - от него исходили какие-то волны, которые заставляли и меня, и коллег ни на минуту не упускать его из виду. Впоследствии я много раз буду тому свидетельницей: стоит Киркорову где-то появиться, он тут же становится центром внимания. Даже если вокруг - по три звезды на квадратный метр.
Когда закончился спектакль и мы вышли на поклон, Филипп первым поднялся с места и несколько минут аплодировал стоя. А потом появился у меня в гримерке. В черном плаще, черной шляпе. Этакий цыганский барон - красивый, мужественный, благородный... Вручил мне цветы, пожал руку, стал говорить, как ему понравилась моя игра, какой у меня изумительный голос и как идеально я подхожу на роль Рокси в мюзикле «Чикаго», подготовка к которому уже идет полным ходом: контракт с американцами подписан, вот-вот начнутся кастинги. А на меня напал ступор. Стою перед ним, улыбаюсь по-идиотски и твержу как заведенная: «Спасибо, мне очень приятно... Спасибо большое...»
Перед тем как проститься, Филипп попросил мой номер телефона. Я продиктовала домашний.
Не успела с криком «Мама! Сам Филипп Киркоров сказал, что я звезда!» переступить порог квартиры, как раздался звонок:
- Настя, с вами говорит директор Киркорова. Филипп Бедросович хочет, чтобы вы приехали к нему в офис почитать либретто мюзикла «Чикаго» и послушать музыку. Когда вы сможете?
- Не знаю. У меня занятия в институте и еще спектакли...
- Ну, как найдете время - сообщите.
- Хорошо.
Пообещала, но идти не собиралась. Ни к Киркорову в офис, ни на кастинги. Была уверена: попасть в состав «Чикаго» нет ни единого шанса. Вся Москва говорила о том, что на роли в мюзикле претендует цвет отечественного шоу-бизнеса: Пугачева, Орбакайте, Лолита...
...И девятнадцатилетняя, никому не известная студентка РАТИ Настя Стоцкая, - продолжила я в уме этот список. - Даже не смешно... Как только соглашусь участвовать в кастинге, об этом сразу станет известно и в институте, и в театре. А потом ходи и принимай злорадные «сочувствия»: «Настя, а правду говорят, что америкосы тебя забраковали? Ну ты не расстраивайся...»
Через несколько дней Филипп позвонил сам. Я опять завела шарманку про занятия и спектакли. Он внимательно выслушал и спросил: «Но пару-то часов в вашем плотном графике, надеюсь, все же можно выкроить?»
Потом, когда Филипп станет моим продюсером и у меня появится возможность наблюдать за его распорядком, я, вспоминая давний телефонный разговор, буду сгорать от стыда. Киркоров отводит себе на сон три часа и считает, что этого вполне достаточно. Остальная часть суток расписана по минутам: из студии звукозаписи - на телеинтервью, из Останкино - на концерт, после концерта - пара важных встреч, а под утро в аэропорт, чтобы лететь на гастроли.
В офис на Таганку я все-таки поехала. Позвонив в очередной раз и не застав меня дома, Киркоров долго разговаривал с мамой и заполучил ее в ярые союзницы. Вечером все семейные разговоры сводились к одной теме: Филипп хочет, чтобы Настя использовала, может быть, самый главный шанс в своей творческой карьере, а неразумная дочь этого не понимает.
«Ладно, - пообещала я родителям, - встречусь с Киркоровым завтра же».
Ночевать я отправилась в общагу: у однокурсницы был день рождения и народ собирался хорошенько «погудеть». Праздник удался, а потому на Таганку я приехала растрепанная, глаза «в кучу».
Филипп вышел навстречу в шикарном костюме, пальцы - в перстнях. Наверняка отметил про себя мой непрезентабельный облик, но виду не подал. Напротив, был подчеркнуто мил. Дал прочесть либретто, поставил диск с музыкой. И я поняла - это мое!
Филипп смотрел на меня ласковыми глазами, брал за руку: «Если бы все зависело только от меня, я никого другого на роль Рокси даже пробовать бы не стал. Мое слово, конечно, имеет вес, но окончательное решение принимают американцы. Прошу тебя, постарайся им понравиться».
Вскоре начались кастинги, на которые выстраивались огромные очереди. Филипп вытаскивал меня из толпы и провожал внутрь. Но перед «штатовской комиссией» я уже предстала на общих основаниях.
Как ни удивительно, меня утвердили. Руководитель нашего курса в РАТИ худрук Театра Луны Сергей Борисович Проханов, когда я пришла к нему просить о свободном расписании - репетиции мюзикла шли каждый день с девяти утра до шести вечера, - без особого восторга, но «добро» все же дал. И началась настоящая «пахота»!
У американцев своя метода: сначала они оттачивают отдельные номера, а потом - на прогонах - складывают из них, как башню из кубиков, весь спектакль. Поэтому на репетиционной площадке мы с Филиппом практически не встречались, но когда я занималась с хореографом, то часто видела, что он стоит за стеклянной дверью и наблюдает за мной.
На первый, черновой прогон пришла Алла Борисовна. И разнесла мою игру в пух и прах. Особенно досталось сцене, где я убиваю своего любовника. «Как ты держишь пистолет?! Что это за куриная лапка?! Тверже руку, уверенней, иначе ты его не застрелишь! Ты играешь неубедительно - как маленькая девочка на детском утреннике!»
Я держалась изо всех сил, но глаза все равно застилали слезы. Сквозь пелену видела лицо Филиппа - на нем была мука.
Проводив Пугачеву до машины, Киркоров тут же подошел ко мне: «Не расстраивайся и не обижайся на Аллу. Во-первых, она как сопродюсер мюзикла действительно искренне переживает за результат. А во-вторых... Ты вникни: сама Пугачева тебя заметила, дала профессиональный совет! Да миллионы людей о таком даже мечтать не смеют. Увидишь, когда-нибудь ты будешь вспоминать ее наставления с благодарностью».
Филипп оказался прав. Сейчас я тот «разнос от Пугачевой» воспринимаю едва ли не как благословение.
Через несколько дней, на последнем прогоне, Киркоров отвел меня в сторону: «Настя, как только все закончится, поедем в магазин покупать тебе платье для премьеры». И опять этот ласковый взгляд, нежное прикосновение...
Одним платьем не обошлось - Филипп одел меня с головы до ног. Мы ехали по Москве в его «Мерседесе» с откинутым верхом: он за рулем, я рядом, следом - джип с охраной. Заднее сиденье «мерса» завалено пакетами с названиями самых дорогих бутиков. Из динамиков льется музыка. Ее перекрывает голос Филиппа: «Настя, ты рождена стать звездой!»
Мне казалось, еще немного - и счастье наполнит меня до краев, я захлебнусь им, перестану дышать.
На премьеру в Театр эстрады я явилась в обновках. Все сразу поняли, откуда у Стоцкой немыслимой цены тряпочки-туфельки-сумочки, и по углам зашелестело: «С чего бы это Филипп так тратится? Интересно, а Алла Борисовна в курсе?»
Не знаю, донесли Пугачевой или нет, но в «Голден Паласе», на вечеринке по поводу премьеры, она была со мной исключительно приветлива. Сказала, что я молодец: учла все ее замечания и на сцене выглядела прекрасно. А еще, видя, как ко мне со всех сторон подходят люди, чмокают в щеки, гладят по плечам, обнимают, дала совет: «Обязательно научись ставить защиту, чтобы не впускать в себя всех подряд. Вокруг очень много завистливых людей, настоящих вампиров. Научись от них отгораживаться. Вот сейчас представь, что ты находишься внутри стеклянного купола, четко представь, иначе отсюда еле уползешь - всю энергию выкачают...»
«Голден Палас» гудел всю ночь, гости стали разъезжаться только после пяти утра. Светало, когда в кафе на втором этаже мы остались с Филиппом вдвоем. Причем обнаружили это не сразу. Вдруг посреди оживленной беседы оба замолчали, огляделись вокруг.
- А мы, оказывается, одни, Филипп дурашливо вздернул брови и втянул голову в плечи. Мне показалось, что за этой дурашливостью он скрывает смущение.
- Да, одни... - как эхо повторила я и стала обводить глазами зал, будто желая в этом убедиться.
Филипп взял мое лицо в ладони, бережно повернул его к себе и поцеловал. Это был наш первый поцелуй.
- Настя, я тебя люблю.
- Я тоже... Тоже очень люблю тебя, Филипп.
Сказала, и тут же в памяти возник укоряющей картинкой Леша Секирин. Таким, каким я видела его в своей гримерке несколько часов назад. Мой однокурсник, бойфренд - даже не знаю, как определить его статус. Леша пришел, чтобы поздравить меня с триумфом. А еще за тем, чтобы сказать:
- Я был дурак, когда решил, что нам нужно расстаться. Надо было потерпеть, подождать, когда закончатся репетиции, а мне показалось: я тебе больше не нужен.
Леша стоял, нервно сжимая руки, в глазах - тоска. Заготовленная заранее фраза «Знаешь, я, кажется, полюбила другого» так и осталась несказанной. Вместо нее, отведя в сторону взгляд, я с трудом выдавила:
- Пусть пока все остается как есть.
Понять мое состояние сможет только тот, кто сам в девятнадцать лет это испытал. Мне признается в любви почти что небожитель. А может, и без «почти».
Услышав однажды от Киркорова «Знаешь, Настя, я ведь инопланетянин», я готова была поверить: так оно и есть. Иначе откуда взяться этой сумасшедшей энергетике, гипнотическому, заставляющему окружающих чувствовать себя кроликами перед удавом взгляду... Я была еще совсем глупой девчонкой, к тому же целиком попавшей под тотальное киркоровское обаяние, а потому его внеземное происхождение не казалось мне - можете смеяться! - невероятным.
Леша же был другим: своим, знакомым, родным.
Сказав Филиппу, что люблю его, я почувствовала себя по отношению к Леше предательницей. Вспомнила, как обещала: «Мне никто и никогда не будет нужен, кроме тебя!» Как разрушила его отношения с хорошей девчонкой, как отчаянно добивалась, чтобы он стал моим.
Леша перевелся к нам на третий курс РАТИ с актерского факультета Воронежской академии искусств и тут же стал объектом внимания всех наших девчонок. Красавец, умница, с потрясающим чувством юмора, играет на гитаре и ударных, поет... Ну кто бы смог устоять перед таким количеством достоинств? Я не устояла и развернула кампанию по обольщению «новенького», продолжая при этом крутить романы еще с двумя молодыми людьми - Сережей, с которым познакомилась в метро, и однокурсником Максимом Щеголевым (тем самым, что сейчас играет в «Кармелите»). Мне казалось, что окружать себя воздыхателями и плести интриги будущей звезде «положено по профессии».
А Максим был искренне в меня влюблен, и когда я при нем строила глазки Леше, очень переживал. Меня его страдания если и трогали, то не слишком - я была увлечена охотой за Секириным. А он все никак не хотел становиться моей «добычей». Ситуация осложнялась тем, что жил Леша в одной комнате со Щеголевым и считал его своим другом. Наконец во время новогодней вечеринки мы остались с ним вдвоем на общежитской кухне, и там, в укромном уголке за холодильником, я первая Лешу поцеловала. За поцелуем последовало взаимное признание в любви.
Вскоре после этого я привела Лешку к нам домой. Хотела представить родителям и брату, сказать, что влюбилась наконец по-настоящему, что вот он - тот самый, единственный... Дома оказался только брат, который, едва за Алексеем закрылась дверь, устроил страшный скандал.
Павлик как молния метался из комнаты в коридор и обратно, махал перед моим лицом руками и кричал не своим голосом:
- Как ты можешь?! Позавчера с одним, вчера с другим, сегодня - с третьим? Ты... ты.., Вертихвостка - вот ты кто!
- Не твое дело! Я не лезу в твою личную жизнь, и ты в мою не лезь!
Павел схватил телефон и запустил им в стену. Аппарат разлетелся вдребезги.
Кажется, это был первый и последний случай, когда мы с братом во взрослом, сознательном возрасте серьезно поссорились. Его реакцию, в общем, можно понять. Павлик считал себя ответственным за младшую сестру, которая выросла у него на руках.
После скандала мы с братом наложили табу на задушевные разговоры о моих привязанностях. Я часто прошу у Павла совета по каким-то творческим вопросам, но никогда - по личным. Случается, потянет на откровение, но как вспомню его перекосившееся от негодования лицо... Нет, думаю, если он так болезненно реагирует, лучше поделюсь с кем-нибудь из подруг...
Мы стали жить с Лешей вместе: сначала в его комнате в общежитии (Максим к тому времени из общаги съехал), потом у моих родителей. Первое время наша жизнь была полной идиллией. Утром вместе ехали в институт на консультации или экзамены, днем сидели в библиотеке или шли в кино, вечером, держась за руки, возвращались домой. Я мыла на кухне посуду, а Леша сидел рядом на стуле и пел мне под гитару песни про любовь. Или мог подолгу, не отрываясь, смотреть на мои руки под струей воды, а потом вдруг порывисто подскочить, обнять меня сзади и сказать: «Настя, ты самая красивая!»
Длилась идиллия недолго. Вечерами Леша стал уходить к друзьям и мог появиться дома в девять утра. А то и ближе к полудню. Ночь напролет их веселая компания, от которой Секирин на время «медового месяца» откололся, гоняла шары на бильярде. Когда я встречала его на пороге с красными от бессонницы глазами, он искренне удивлялся: «А чего ты не спала? Надо было ложиться и не ждать меня».
Мама говорила: «Леша хороший парень, но для семейной жизни совершенно неприспособлен. Или ты мирись с этим, или вам нужно расстаться».
Уже шли первые репетиции мюзикла «Чикаго», когда Леша вдруг выкинул номер, которого я от него никак не ожидала. Может, он каким-то шестым чувством уловил происходящие во мне перемены - понял, что я отдаляюсь.
Мы большой компанией сидели на Патриарших - на понтоне ресторанчика. В разгар вечера решили с подружкой прогуляться по аллеям. И на одной из лавочек увидели знакомых. Остановились, и вдруг над прудом раздался крик «Настя, я люблю тебя!»
Я обернулась: Леша как был - в костюме, ботинках - сигает с понтона в воду и через весь пруд плывет к нам. Я бросилась по крутому берегу вниз, встала у края воды, раскинув руки. Был июль, вода цвела, и мой «рыцарь» выбрался на сушу весь в зеленой тине.
Лешкины плечи подрагивали.
- Ты замерз?
- Нет, испугался. Плыву-плыву и вдруг чувствую - ноги опутывают водоросли. Все, думаю, конец. Сейчас пойду ко дну. Такая паника внутри. И тут ударился носком ботинка о что-то твердое. Встал, а воды-то - по пояс!
Я обняла его под аплодисменты гуляющей по Патриаршим публики.
А спустя месяц Леша от меня ушел. Заглянул на одну из «чикагских» репетиций, сказал, что должен на какое-то время уехать в Воронеж. Вечером, вернувшись домой, я не обнаружила ни одной его вещи. Было и больно, и обидно, но в то же время я почувствовала облегчение. От того, что не надо теперь обрывать себя на полуслове, когда, взахлеб рассказывая о будущем спектакле, о Филиппе, вдруг ловишь укоризненный взгляд. Не надо юлить, мучиться угрызениями совести.
После возвращения из Воронежа он несколько раз звонил. Спрашивал, как дела, и вполне удовлетворялся нейтральным: «Нормально». А посмотрев премьерный спектакль, вдруг воспылал прежней любовью. Мой отказ «начать все сначала» был для него ударом. Но Леша нашел силы улыбнуться:
- Если не хочешь, чтобы мы снова жили вместе, то на свой день рождения хотя бы пригласишь?
- Конечно, приходи.
День рождения был через три дня после премьеры - седьмого октября. Филипп поздравил меня одним из первых.
- Давай отпразднуем твое двадцатилетие в каком-нибудь хорошем месте, - предложил он. - Хочешь - вдвоем, хочешь - пригласим друзей.
- Спасибо, Филипп, но я не могу. Седьмого буду праздновать дома, с родителями. Если хочешь, приезжай к нам. Но только...
- Что «только»? - Филипп насторожился.
- Мы живем в Коломенском, в самом обычном доме, да еще и с соседями.
- В коммуналке?
- Ну да. И ремонта у нас давно не было.
- Это все ерунда. Постараюсь приехать.
На то, что он выполнит обещание, я даже не надеялась. И вдруг в десять вечера раздается звонок:
- Настя, диктуй адрес. Влетаю в комнату с безумным визгом:
- Киркоров едет!!!
Народ смотрит с недоверием:
- Разводишь, да?
Через полчаса звонок в дверь. На пороге - Филипп. В каком-то растянутом оранжевом свитерке. Совсем домашний, свойский. Я сразу понимаю: он специально так оделся, чтобы не смущать «шиком-блеском» присутствующих и не очень выделяться на фоне нашего более чем скромного интерьера.
Протягивает мне огромный букет и мягкую игрушку - цыпленка: «Купил в Штатах специально для тебя. Он умеет говорить. Вот скажи ему что-нибудь - тут же повторит».
Не прошло и четверти часа, как Филипп очаровал всех: папу, маму, Павлика и даже приехавшую из Киева на семейное торжество бабушку. «Даже» потому, что наша баба Вера - женщина с суровым характером. Жизнь у нее была очень тяжелая. Родилась в большой семье, где было пятеро детей. Во время оккупации ее угнали на работу в Германию, откуда в родной Фастов бабушка вернулась только после войны. Вышла замуж, родила двоих сыновей, которых вырастила практически одна. Муж бабы Веры долгие годы болел туберкулезом, и главным кормильцем в семье была она.
Работала с утра до ночи на стройке, чтобы сыновья могли учиться, получить высшее образование. Дед умер за три года до моего появления на свет и за несколько месяцев до встречи моих родителей друг с другом.
К моменту знакомства с папой мама уже успела побывать замужем и растила Павлика. Конечно, бабушка была против женитьбы сына на женщине с ребенком, и когда молодые, вопреки ее воле, все-таки расписались, долго не могла с этим смириться. Сейчас у мамы со свекровью замечательные отношения, бабушка любит Павлика как родного внука, а меня так просто обожает. Но все мы бабу Веру немножко побаиваемся. Я, например, когда слышу в трубке ее требовательное контральто «Ну як ты, Настя?», чувствую, как по спине бегут мурашки.
И вот эта суровая женщина уже через несколько минут после знакомства умильно называла Филиппа «сынком», а потом и вовсе уселась к нему на колени. Дуэт, которым они исполняли украинские народные песни, заворожено слушал весь дом.
Не по себе в этой очарованной Киркоровым компании было только Леше. Внешне он держался молодцом: играл на гитаре, хохмил, но когда встречался со мной глазами, я читала в них тоску пополам с тревогой. Тревожился Леша не напрасно - наш с Филиппом роман развивался стремительно.
Через несколько дней после «юбилея» Киркоров повез меня в закрытый клуб, где давал концерт Володя Пресняков. Во время медленного танца я обвила шею Филиппа руками, положила голову ему на грудь. Сверху на нас падали разноцветные мыльные пузыри.
«Настя, я хочу, чтобы ты запомнила этот момент на всю жизнь, - прошептал мне на ухо Филипп. - Когда-нибудь мы оба поймем, что это были наши самые счастливые мгновения. - Он замолчал, еще крепче прижав меня к себе. - Если бы ты знала, как я сейчас одинок... А ты для меня...»
Тогда я не поняла, что Киркоров имел в виду, почему чувствовал себя таким одиноким. И последнюю фразу Филиппа смогла закончить за него только много позже: «А ты для меня стала лучиком света».
С концерта Преснякова мы возвращались под утро. Водитель Киркорова довез нас до моего дома, Филипп вышел из машины, чтобы проводить меня до дверей квартиры... Ждать его возвращения шоферу пришлось целый час - все это время мы целовались в полутемном подъезде. А на прощание Филипп пообещал: мы обязательно поженимся, надо только подождать три года.
Спросить: «Почему так долго? Зачем вообще ждать, если мы любим друг друга?» - мне и в голову не пришло. Значит, так надо. Значит, пока он не может развестись с Аллой Борисовной.
Близкие подруги, знавшие о нашем романе, постоянно приставали с вопросами:
- Настя, неужели ты его не ревнуешь? Вечера Филипп проводит с тобой, но ночью-то возвращается к Пугачевой!
Я отвечала:
- Нет, не ревную. Ни капельки.
Я действительно не ревновала. Понимала: мы с Аллой Борисовной пребываем в разных плоскостях, существуем в разных измерениях. Ну как можно ревновать человека к луне и звездам, даже если он в твоем присутствии постоянно ими восхищается, постоянно о них говорит? Мое сердце не екало и когда Филипп при первых звуках мелодии, сопровождавшей звонки Пугачевой, бросался, забыв обо всем, к мобильному и самым нежным голосом произносил: «Да, Аллочка!» Продолжения я не слышала - Киркоров тут же отходил подальше.
Филипп, если что-то не получается по работе, может выйти из себя. Еще как может! В гневе он страшен. Я знаю, что в такие моменты его команда молится про себя, чтобы позвонила Пугачева. После разговора с ней «шеф» появляется на площадке совсем другим - с мягкой улыбкой на губах, со светящимися от счастья глазами.
Долгое время за проявлениями крутого нрава Филиппа я наблюдала только со стороны, поэтому когда Киркоров в первый раз повысил на меня голос, страшно растерялась.
Перед началом очередного спектакля он пришел ко мне в гримерку с красивым пакетом в руках:
- Это тебе. Брючный костюм от Кавалли. Примерь и покажись.
Я примерила. Пиджак оказался впору, а брюки велики. Поддерживая их руками, добралась до гримерки Филиппа.
- Фил, смотри: штаны сваливаются!
Он вдруг вскочил и, бешено вращая глазами, закричал:
- Тогда тебе вообще больше ничего не будет!
Пронесся вихрем мимо и вылетел из гримерки, хлопнув дверью так, что она чуть не слетела с петель. Что стало причиной внезапного приступа ярости, я так и не поняла. Уже через пару часов, после спектакля, Филипп снова был со мной прежним - нежным и внимательным.
Газеты пестрели заметками о нашем с Киркоровым романе: то нас видели в каком-то закрытом пансионате, где мы сняли роскошный номер и «двое суток напролет предавались страсти», то я вдруг оказывалась беременной... А между тем дальше поцелуев дело у нас так и не зашло. Совместные вылазки в ночные клубы случались все реже. Прекратились и «провожания до двери» с долгими признаниями и поцелуями. Филипп очень технично и плавно переводил наши отношения в дружеские. А я мучилась, пытаясь понять: почему это происходит? Почему я перестала волновать его как женщина? Может, нужно было вести себя иначе, не показывать, до какой степени я в него влюблена? Демонстрировать скромность и стеснительность, а не форсировать события?
А Леша, кажется, все понимал. Умный, проницательный Леша. Ему, наверное, с самого начала было ясно, что Киркоров влюблен в меня скорее как в «творческую единицу», нежели как в женщину. Самой мне долгое время в это верить не хотелось. Но пришлось. Как пришлось и смириться с новой ролью, которую придумал для меня Филипп: то ли сестры, то ли закадычной подружки.
Алексей же, воспользовавшись моментом, пошел в наступление: начал звонить, встречать после спектаклей. Клялся, что никто не сможет любить меня сильнее, чем он, говорил, как хочет сделать меня счастливой. И я сдалась. Мы сняли квартиру неподалеку от дома моих родителей и снова стали жить вместе. Филипп, когда я ему об этом рассказала, отреагировал до обидного спокойно: «Ты взрослая девушка и имеешь право сама выбирать себе партнеров».
А у нас с Лешей начался второй медовый месяц. Я изо всех сил старалась быть образцовой женой и хозяйкой. Но наша счастливая совместная жизнь опять длилась недолго: Секирин, как прежде, стал пропадать в бильярдных, а я ночи напролет металась по окнам, высматривая - не идет ли Леша.
Однажды он явился домой в одиннадцать утра. Я открыла дверь и стала выбрасывать на площадку его вещи: «Убирайся откуда пришел! Я больше так не могу!»
Швыряла на грязный пол джинсы, свитера, пакеты с нижним бельем, а сама ждала: вот сейчас Леша станет меня успокаивать, просить прощения. А он и не думал этого делать - стоял в сторонке и с олимпийским спокойствием наблюдал за моей истерикой. «Он ведь и вправду сейчас уйдет!» - пронеслось в голове, и я судорожно начала собирать разбросанные по площадке вещи в большой мусорный пакет. Одной рукой собирала, другой - тащила Лешу за рукав в сторону распахнутой двери: «Не слушай меня. Это я сдуру, сгоряча».
Я почему-то боялась остаться одна. Очень боялась. Мне обязательно нужно, чтобы рядом был человек, любящий меня и которого люблю я.
Московский вариант мюзикла «Чикаго» просуществовал всего восемь месяцев. С профессиональной точки зрения он был сделан блестяще, и премьерные спектакли прошли с аншлагом. А потом случилась трагедия в Театральном центре на «Дубровке», где террористы захватили заложников, - и люди стали бояться ходить на подобные мероприятия.
Когда было принято решение «свернуть» мюзикл, по тусовке поползли слухи, что Киркоров со своим детищем «здорово влетел», что из-за провала проекта у него серьезный конфликт с Пугачевой, которая вряд ли захочет отвечать перед кредиторами «совместно нажитым в браке имуществом». Меня Филипп в финансовые дела не посвящал (да я, собственно, никогда ими и не интересовалась), но то, что он расстроен, было видно.
Впрочем, однажды Филипп дал понять, что причина его душевных страданий вовсе не в пропавших деньгах. Мы сидели вдвоем в маленьком кафе, когда он вдруг заговорил о том, что знает об измене Аллы с Галкиным. Обмолвился о каком-то поезде, в котором это произошло в первый раз. И о том, что, зная все, ничего делать не хочет, не может и не будет. А еще несколько раз повторил: «Я сам во всем виноват. Это мне наказание». За что - не уточнил...
Сейчас я понимаю, что роман со мной скорее всего был его местью Пугачевой, попыткой вызвать ревность. Но Алла Борисовна оставалась глуха и слепа к этим его детским попыткам. Филипп и тогда был, и сейчас остается большим ребенком. Он до сих пор любит свою бывшую жену и не хочет верить, что она никогда к нему не вернется.
Нам оставалось сыграть всего несколько спектаклей, когда Киркоров предложил мне заняться сольной карьерой. Сказал, что готов стать моим продюсером и что нам нужно прямо сейчас, без промедления, начинать готовиться к конкурсу молодых исполнителей «Новая волна».
Примерно в то же время Филипп неожиданно проникся дружескими чувствами к Леше - искренне радовался, когда он появлялся у нас на репетициях, подолгу разговаривал «за жизнь» и даже пригласил поехать вместе с нами сначала в «подготовительное» турне, а потом - и в саму Юрмалу. Я никак не могла понять, зачем это Киркорову нужно. А он просто играл. Ему нравилось примерять на себя то роль доброго дядюшки, опекающего молодую парочку, то вершителя нашей с Лешкой судьбы, в которой он вдруг решал устроить резкий поворот. Не уверена, но вполне допускаю, что это кто-то из окружения Киркорова пустил на Юрмале слух о моем романе с одним из участников конкурса Вадимом Азархом. А потом подослал к Леше «доброхота», посоветовавшего Секирину «отойти в сторонку»: дескать, не видишь, что ли, ты тут третий лишний?
Леша мне об этом разговоре ничего не сказал. Я видела перемену в его настроении, пыталась выяснить причину, но он только мрачно бубнил: «Все нормально». А утром последнего конкурсного дня вдруг заявился на репетицию с дорожной сумкой: «Я уезжаю. Не надо было пытаться склеить наши отношения - это бесполезно».
Вечером во время выступления у меня по щекам потекли слезы. Публика была в восторге от моих артистических способностей, а я плакала над своей собственной судьбой. Над тем, что осталась одна.
Конкурс я выиграла. Во многом, конечно, благодаря классной песне «Вены-реки». Меня сейчас уверяют, что именно тогда, после ее исполнения, пошли слухи, что Стоцкая - наркоманка. Ерунда! Информация о том, что я «подсела на дурь», появилась много позже, и повод для нее лежал в далекой от творчества сфере. Но об этом я расскажу позже.
После победы на «Новой волне» я стала непременной участницей всех концертов Филиппа. Мы выступали на самых престижных площадках Москвы, ездили по крупным городам России, дальнего и ближнего зарубежья. «Желтая» пресса продолжала «держать руку на пульсе»: чуть ли не каждый день появлялись заметки про «вновь вспыхнувшую страсть» и «серьезные намерения Киркорова в отношении Стоцкой». Филипп эти публикации никак не комментировал, а я, читая их, думала про себя: «Эх, ребята, вы даже не представляете, как далеки от истины...»
Слухи о нашем с Филиппом «постельном режиме», конечно, доходили и до Пугачевой. Не могли не доходить. И вряд ли были ей приятны. Даже несмотря на то, что как следует из исповеди Аллы Борисовны журналу «7 дней» - фактически они расстались с Киркоровым уже через год после свадьбы, то есть на момент описываемых мною событий не жили вместе более восьми лет. Наверняка не была она в восторге и от того, что Филипп постоянно и в интервью, и на шоу-тусовках - говорил о нашем с ней сходстве. Разве могло примадонне понравиться, что ее сравнивают с какой-то девчонкой, которая делает первые шаги на профессиональной сцене! Во всяком случае, встретившись со мной в очередной раз, особой расположенности (как тогда, в «Голден Паласе») Алла Борисовна уже не выказала.
У Филиппа был сольный концерт в ЦКЗ «Россия», в котором я по уже установившейся традиции присутствовала в качестве некоего бонуса: пела пять песен. Алла Борисовна сидела в зале, а после окончания концерта пришла за кулисы. Я стояла в коридоре, разговаривала с костюмершей и ее появления не заметила. Вдруг кто-то дернул меня за рукав. Я обернулась - директор Киркорова. «Настя, Пугачева идет, - прошипел он. - Поздоровайся!»
Я суетливо делаю разворот на сто восемьдесят градусов:
- Здравствуйте, Алла Борисовна!
Пугачева замедлила шаг, окинула меня с ног до головы тяжелым взглядом и с убийственной интонацией, делая паузы между словами, произнесла:
- Мило. Очень мило.
Меня будто жаром обдало, добравшись до гримерки, я долго приходила в себя.
Презентацию клипа на песню «Вены-реки» Филипп приурочил к моему двадцать первому дню рождения. За неделю до торжества он сказал:
- Ты обязательно должна пригласить Пугачеву. Позвони ей.
- Я?.. - от волнения пересохло во рту. - Я не могу... Я боюсь... стесняюсь... Филипп, давай лучше ты, а?
- Нет, пригласить ты должна сама. Набирай номер!
- Только не сейчас. Я должна подготовиться... Собраться.
«Собиралась» я, наверное, суток двое. Выстраивала в уме фразы, репетировала интонацию.
Номер набрал Филипп - сама я не смогла: дрожали руки. Выслушав мое приглашение и длинный монолог о том, как безмерно я буду рада видеть ее на своем торжестве, Алла Борисовна сказала пять слов: «Да, спасибо, деточка. До свидания». В «Кристалл» на день рождения и презентацию клипа она, конечно, не пришла. Но вскоре я получила от Аллы Борисовны «персональный привет». Причем не откуда-нибудь, а из моего родного Киева. Будучи там на гастролях, Пугачева дважды (второй раз «на бис») исполнила песню «Мадам Брошкина» с переделанным текстом. В «украинском» варианте он звучал так:
А я знаю, что у нее
душа плотская,
А я шикарная,
но не Стоцкая...
Народ почему-то решил, что я должна на Пугачеву за это обидеться. Мне звонили:
- Насть, ты слышала, как Пугачиха тебя приложила?!
Я смеялась:
- Да вы что, ребята! Какое «приложила»?! О чем вы? Я горжусь, что меня сама Пугачева в своей песне помянула!
«Народ» на том конце трубки растерянно бормотал:
- Ах, вот как... Ну ладно. Или цитировал фильм «Покровские ворота»:
- Высокие... высокие отношения...».
А Филипп тем временем поставил себе цель найти для меня хорошего жениха. То и дело пытался с кем-то знакомить, расписывал достоинства своих свободных богатых приятелей. Обидно было чувствовать себя героиней мелодрамы, которой герой сначала клялся в любви, обещал жениться, а потом стал пристраивать ее в невесты к другим.
Одной из «жертв» Филиппа оказался Павел Буре. Среди пунктов нашего гастрольного тура по Америке был Майами, где знаменитый хоккеист живет постоянно вот уже много лет. Киркоров пригласил Русскую ракету на ужин. За столом, кроме нас троих, сидели мои папа с мамой - по предложению Филиппа они тоже поехали в Штаты. Павел им очень понравился - красивый, элегантный, обходительный. Поэтому когда Филипп предложил «дать молодежи возможность провести время по своему усмотрению», папа и мама не возражали. Тот вечер мы провели с Буре вдвоем: бродили по берегу океана, заглядывая в кафе и ресторанчики, пили дорогое вино, слушали музыку... В какой-то момент я поймала себя на том, что совсем не злюсь на Филиппа за это знакомство.
Мы пробыли в Майами несколько дней, и Павел проводил со мной каждую свободную минуту. Однажды он случайно услышал наш с Филиппом разговор о том, что мне нужен халат. Во время концерта приходится менять наряды и бегать за кулисами полуголой - вариант не из лучших. На следующий день Буре пришел с красивой коробкой, в нее был уложен роскошный халат от Версаче. А потом был наш заключительный концерт, во время которого Павел поднялся на сцену, чтобы вручить мне огромный букет роз. Филипп прокомментировал в микрофон: «Видимо, Анастасии следует считать это официальным предложением руки и сердца от самого завидного жениха двух стран - России и Америки!»
Зал ответил одобрительной овацией.
Через несколько часов мы уже летели в Москву. Меня подмывало рассказать Филиппу о том, что я была у Павла в его майамской квартире, о том, как он пытался меня поцеловать... Хотелось увидеть хоть тень ревности на его лице. Но что-то подсказывало: да не будет ее, этой ревности! Скорее всего, Филипп скажет: «Ну и дура, что выпендривалась! Такой шанс упустила!»
Может, и упустила. Только вряд ли. Вокруг Буре крутится столько красивых девчонок, приучивших Русскую ракету к легким победам и ни к чему не обязывающим отношениям, что вряд ли ради меня он изменил бы своим привычкам. Во всяком случае, после нашего отъезда из Майами Павел мне ни разу не позвонил.
Влад Топалов в Киркоровский список «женихов для подопечной» не входил. То ли в силу слишком юного возраста, то ли потому, что был артистом. Филипп не уставал повторять, что замуж я должна выйти за человека, который к шоу-бизнесу, кино, театру не имеет никакого отношения: «Мужчина творческой профессии не может быть хорошим мужем!»
Наверное, подсознательно мне хотелось сделать что-то вопреки киркоровским установкам - и я стала принимать ухаживания Влада. Мы познакомились в Нью-Йорке, где участники «Новой волны» давали сборный концерт. Познакомились, пообщались, а расставаясь (я с Филиппом улетала на гастроли в Германию, Топалов возвращался в Москву), даже не обменялись телефонами.
Влад все-таки узнал мой номер, и не успел самолет приземлиться, как я получила от него первую эсэмэску. Мы перезванивались и переписывались до самого моего возвращения. А когда я прилетела в Москву, Влад встречал меня в аэропорту с шикарным букетом.
Он был всерьез в меня влюблен. Каждый день говорил о том, что у нас будут замечательные дети. Я в ответ смеялась: «Влад, какие дети? Ты сам еще ребенок И потом, я для тебя старовата: тебе только девятнадцать, а мне уже двадцать два».
Тогда разница в три года действительно казалась мне существенным препятствием. Но со временем Влад заставил меня об этом препятствии забыть. Он так фантастически ухаживал! Старался угадывать любое желание, заваливал цветами, подарками (один из его презентов - подвеску-медвежонка из белого золота - я ношу до сих пор). В выходные мы ездили к его родителям на дачу, где меня принимали как самую желанную гостью. Когда Влад улетал на гастроли, звонил по нескольку раз в день, засыпал эсэмэсками.
Влад дал мне то, чего мне так не хватало в отношениях с Лешей. Ощущение, что я ему нужна, что он каждую минуту хочет быть со мной рядом. И я влюбилась.
Но однажды все рухнуло. Точнее, я сама все разрушила.
Как-то вечером мы небольшой компанией собрались у Влада на квартире.
Декоре после полуночи запел мой сотовый. Звонил Леша, с которым мы не жили вместе уже больше года:
- Настя, ты где? Приезжай, пожалуйста, домой!
- Куда домой?
- К себе, конечно. На съемную квартиру, где мы с тобой вместе живем,.. жили...
- Зачем? Я не собиралась сегодня там ночевать! - я пыталась перекричать гремевшую музыку.
- Прошу тебя, приезжай!
- А ты где?
- У подъезда. Ты же знаешь: ключей у меня нет.
- Я не приеду.
Леша звонил каждые десять минут. На часах было около четырех утра, когда я поняла: Лешка на грани нервного срыва и может что-нибудь натворить. Я очень сильно за него испугалась.
Подошла к Владу, сказала, что должна срочно уехать по делам.
Он сразу ощетинился:
- Какие дела могут быть в такую рань?
- Поверь, это очень важно. Я потом расскажу.
Леша ждал меня у подъезда. Весь синий от холода, а под полой куртки - роза. Не успели мы войти в квартиру, как на мой телефон пришла эсэмэска от Влада: «Даю тебе время, чтобы ты решила, с кем ты». И тут же - звонок:
- Настя, нам нужно поговорить.
- Влад, давай попозже. Я устала.
- Нет, сейчас.
- Сейчас я не могу.
Едва я нажимала «отбой», как телефон начинал трезвонить снова. Так продолжалось минут пятнадцать. Потом на два часа наступило затишье. Чем Влад занимался в это время, чем себя подогревал - одному ему известно. Но когда снова позвонил, буквально захлебывался от ярости:
- Тварь! Шлюха! Ты все наврала! Ты не по делам поехала, а к этому своему!
Я в ответ тоже сорвалась:
- Не смей меня оскорблять! И звонить тоже - не смей.
И он больше не звонил. Через пару месяцев мы пересеклись в Америке, на сборном концерте призеров «Золотого граммофона». Влад прошел мимо не поздоровавшись. Потом был длительный период, когда мы, встречаясь, бросали на ходу «Привет!» и разбегались в разные стороны. Будто едва знакомы...
Сейчас мы с Владом друзья: радуемся встрече друг с другом, расспрашиваем о делах... Вот только о прошлом романе никогда не вспоминаем.
А с Лешей вскоре после его ночного «дежурства» у подъезда мы решили пожениться. Подали заявление в загс и в тот же день, пригласив друзей, отправились отметить событие в караоке-баре. Не успели поднять первый тост, как позвонил Филипп:
- Это правда, что вы решили расписаться?
- Откуда ты узнал?
- Я про тебя знаю все. Завтра же заберите заявление. Свадьбы быть не должно!
- Но почему, Филипп?
- Потому что я так сказал. Бросив трубку, Киркоров тут же набрал Лешу. Секирин, зажав в руке мобильный, ушел в дальний угол и вернулся только через полчаса. Я к нему:
- О чем вы так долго говорили?
Леша вопроса будто не слышал, Посмотрел на меня каким-то отстраненным взглядом и глухо проронил: Свадьбы не будет.
- Почему?! Что Филипп тебе сказал?
- Неважно.
Я пытала его весь вечер - умоляла, грозила, Леша только мотал головой: «Не приставай - все равно не скажу».
Заявление мы забрали.
А спустя пару месяцев один из наших общих с Секириным друзей Дима Новицкий стал уговаривать нас повенчаться: «Ребята, вы такая красивая пара, так друг другу подходите. А цапаетесь все время и разбегаетесь в разные стороны только потому, что ваш союз не освящен Богом. Давайте мы вас повенчаем. У меня в Костроме есть знакомый батюшка. Без штампа в паспорте вообще-то обряд не проводят, но я его уговорю - в порядке исключения».
Мы ухватились за Димину идею, что называется, обеими руками. И мне, и Лешке хотелось, чтобы у нас наконец была настоящая семья. Хотя, если уж быть до конца честной, в моем железном намерении ехать в Кострому присутствовал и некий вызов Филиппу: «Ах, ты не позволил нам расписаться, так мы повенчаемся!»
Я хотела, чтобы все было как положено. Чтобы папа с мамой нас благословили, чтобы стояли в храме, когда на наши головы возложат венцы, поведут вокруг аналоя... Но мама, услышав о венчании, пришла в ужас:
- Ни в коем случае! Настя, вы даже не понимаете, какой это ответственный шаг!
- Понимаем.
- Ты еще сто раз об этом пожалеешь! Мы с папой никуда не поедем и никакого благословения не дадим!
Я этого никак не ожидала и разревелась от отчаяния:
- В таком случае я больше вас знать не хочу!
...Едва мы, выйдя из храма, включили сотовые телефоны, как моей лучшей подружке Даше позвонила ее мама: «Только что со мной разговаривал Киркоров. Он откуда-то узнал, что Настя с Лешей повенчались. Филипп вне себя. Сказал, что Стоцкая может больше не считать его своим продюсером».
На встречу с Филиппом, которая состоялась на другой день, я шла с колотящимся сердцем: была почти уверена, что он свою угрозу выполнит. Но Киркоров, хоть и держался подчеркнуто сухо, протянул мне расписание наших общих гастролей на ближайшие месяцы. Моя вина вроде как была прощена. Прощена, но не забыта.
Тур, в который мы отправились, оказался не просто напряженным - это был тест на выживание. Мы спали по четыре часа в сутки, добирались из города в город по разбитым дорогам, где на сотни верст могло не встретиться ни одной приличной закусочной - такой, чтобы поесть, не рискуя отравиться.
Филипп работал как проклятый, старался занять себя делом каждую минуту. Но иногда вдруг «зависал» на полуслове, на лицо будто находила туча. Тем, что его гнетет, он, кажется, делился только со мной: «Я устал делать вид, что верю в «просто дружбу» между Аллой и Галкиным, устал закрывать на все глаза... Но я не хочу ее терять, поэтому буду терпеть. И ждать, когда все это закончится».
Рассказал Киркоров и о случае, который произошел в аэропорту незадолго до нашего отправления в гастрольный тур. Он поехал в Шереметьево провожать Пугачеву, отправлявшуюся отдыхать в Швейцарские Альпы. За столиком в кафе VIP-зала сидел Галкин. И Алла Борисовна, и Максим, увидев друг друга, изобразили удивление, принялись расспрашивать, кто куда летит. А «неожиданно» обнаружив, что отправляются в одно место, стали сокрушаться: «Как жаль, что у нас билеты на разные рейсы». Филипп пошел к администратору аэропорта и добился, чтобы Галкина посадили в тот же самолет, на котором летела Пугачева.
Теперь Филипп после телефонных разговоров с женой уже не светился, как прежде, от счастья. Положив трубку, подолгу сидел, уставившись в одну точку, и молчал. Я видела: Филипп находится на грани нервного срыва. И он случился. На той самой пресс-конференции в Ростове-на-Дону, где Филипп сорвался на журналистку в «розовой кофточке» Ирину Ароян.
Киркоров очень тяжело переживал и свой поступок, и реакцию прессы. Но больнее всего воспринял то, как повела себя Пугачева. Как чужой человек. Совершенно чужой.
Из-за настроения Филиппа атмосфера в нашем коллективе накалилась до предела, а до конца тура было еще далеко.
В графике гастролей по Черноморскому побережью Кавказа у нас было два свободных дня, и я целый месяц жила ожиданием этого «окна»: мечтала, что слетаю домой, увижусь с Лешей, с родителями, помоюсь в родной ванной, наконец!
Накануне «увольнительной» - у меня уже был собран чемодан, а в сумочке лежал билет на завтрашний утренний рейс - Филипп заявил:
- Отгулы отменяются - нам предложили дать два дополнительных концерта.
У меня началась истерика:
- Ничего не знаю! Хочу домой - и полечу! И никто меня не удержит!
Наверное, Филипп не верил, что я посмею ослушаться, потому что утром я беспрепятственно вышла из номера, вызвала с ресепшен такси, доехала до аэропорта, села в самолет.
Звонок от адвокатов Киркорова раздался, когда я в авто с «шашечками» уже ехала по Москве: «Анастасия, если вы сейчас же не вернетесь, у вас будут серьезные проблемы. Вы, говорят, только что квартиру купили? С ней придется расстаться. И с машиной тоже. Вы верите, что мы сумеем доказать вашу вину в огромной неустойке, которую понесет Киркоров из-за того, что вы сорвали тур? А в то, что после суда вы окажетесь на улице? Верите? Ну вот и хорошо. А теперь немедленно возвращайтесь».
Через несколько часов я уже летела обратно, чтобы вечером принять участие в «дополнительном» концерте. Всю дорогу до аэропорта Адлера я прорыдала и на пороге гостиницы появилась опухшая от слез. Филипп встретил меня так, будто ничего особенного не случилось: «До начала два часа - тебе нужно успеть привести себя в порядок».
Конечно, я никогда не позволила бы себе подобных «выбрыков», если бы с самого начала у нас с Филиппом были только деловые отношения.
Но где-то в глубине моего сознания все время сидела обида отвергнутой женщины - обида, которая нет-нет да и выплескивалась наружу то истерикой, то демонстративным неповиновением.
Очередной «выплеск» произошел в Каннах. Утром я должна была улететь на несколько дней в Москву - побывать дома перед очередным гастрольным туром по Америке. Уже перевалило за полночь, когда ко мне в номер постучался охранник Киркорова.
- Звонил Филипп, - сообщил секьюрити. - У него там какая-то деловая встреча затягивается... Просил тебе передать, что Москва отменяется, завтра вы летите в Венецию.
- В какую Венецию? Я лечу в Москву!
- Ничего не знаю. Он отдал такое распоряжение.
Возвращения Филиппа с деловой встречи я не дождалась - уснула. А утром первым делом помчалась к нему в номер. Киркоров еще лежал в постели.
- Филипп, что за дела?!! У нас же была договоренность!
- Ты едешь со мной в Венецию, чтобы встретиться с человеком, который профинансирует твою поездку на World Music Awards. Тебе ничего не нужно делать. Просто посидишь, поприсутствуешь.
Этот человек, кстати, не женат, так что постарайся ему понравиться.
Меня затрясло. Сжав зубы, чтобы не стучали, я процедила:
- Филипп, поезжай один.
- Нет, ты поедешь со мной!
- Не поеду! Да, ты сделал из меня певицу, но я не твоя вещь, чтобы ты вот так, по своему усмотрению, мной распоряжался! И успокойся наконец со своими женихами - я замужем, если ты забыл!
Резко развернулась на каблуках и с криком «Пошли вы на фиг со своим шоу-бизнесом!» вылетела из номера. Филипп сорвался с кровати и понесся вслед за мной. В одних трусах, всклокоченный, с круглыми от ярости глазами. «Дрянь! Неблагодарная! неслось по коридору. - Ты конченая сука! Все вы суки! Ненавижу вас!»
Кого Киркоров имел в виду под местоимением «вы», я могла только догадываться.
...В Шереметьево меня встречал Леша. Не успели мы вырулить с автостоянки, как за нами увязался джип. Первые пару километров ехал чуть отстав, а потом начал прижимать к обочине. Пришлось остановиться.
Из джипа выскочили трое. Двое выдернули Лешу из-за руля и потащили в свою машину. Третий сел рядом со мной: «Звони Филиппу, извинись перед ним. Скажи, что была неправа и что такое в последний раз. Поняла?»
От страха - не столько за себя, сколько за Лешу - у меня отнялся язык. Я смогла только кивнуть головой.
«Вижу, что поняла. Звони».
Лешу отпустили. Он шел к машине медленно, с трудом переставляя ноги. Я бросилась к нему:
- Леша, родненький, любимый, хороший, что они от тебя хотели?
- Чтобы научил тебя нормально себя вести.
Я набрала номер Киркорова и прокричала: «Филипп, зачем ты так?!»
В ответ услышала обвинение в предательстве.
После этого случая я твердо решила уйти от Филиппа. Я и прежде заводила с ним такие разговоры: мол, мне надоело быть «приложением» к Киркорову, петь в его концертах по пять песен и отвечать на пару вопросов на его пресс-конференциях. Филипп к моему стремлению стать «самостоятельной творческой личностью» относился снисходительно: «Деточка, ты так говоришь, потому что понятия не имеешь, что такое «свободное плавание». Пока ты при мне, у тебя и концерты, и эфиры, и публикации. Ты звезда! Конечно, не такая крутая, как я, но все же... А как только останешься одна, все сразу прекратится и о тебе забудут».
На сей раз Филипп выдвинул те же аргументы, но на меня они уже не действовали. Я ушла.
Теперь у меня был свой коллектив, с которым я поехала в первый сольный тур. Программу - надо отдать ему должное - помог сделать Филипп. Он же заплатил за костюмы, за аренду залов, принимал участие в подборе музыкантов и танцоров. Я никогда не забуду свой первый сольный концерт, который состоялся в Сочи. Был серьезный успех, цветы, поклонники, хорошие отзывы в прессе. Вообще весь тур прошел «на ура».
Но постепенно стало воплощаться в жизнь то, что предрекал Филипп. Не стало ротаций на телевидении, радио, а следом - и выступлений. Это больно било по моему самолюбию и - что тоже немаловажно - по кошельку. Самой себе я казалась лягушкой в крынке с молоком, которая день и ночь колотит лапками, чтобы выжить. Но толку от моих усилий было чуть. Всюду требовались деньги: чтобы купить права на новую песню у композиторов и поэтов, чтобы записать ее потом в хорошей студии, чтобы заплатить за рекламу на ТВ...
Встречая меня на тусовках, Киркоров с ехидцей в голосе интересовался:
- Ну что, хорошо тебе без меня?
Я, стараясь держать фасон, бодренько отвечала:
- Нормально.
- Ну-ну.
А потом появились эти мерзкие публикации...
Свое двадцатичетырехлетие я отмечала с родителями, а на следующий день - восьмого октября - пригласила к себе домой брата Павлика с его закадычным другом Алексеем Макаровым и нескольких самых близких своих подружек. Кто-то из гостей принес самокрутку с анашой, которую в разгар вечеринки пустили по кругу. Этот момент и был заснят через окно неким папарацци. Снимки появились в одной из «желтых» газет.
«Куда ты катишься?! - гремел в трубке голос Филиппа. - Ты что, не знаешь, что большинство наркоманов начинали с травки?»
Информацию журналистам о том, что на моей квартире будет проходить «второй дубль» именин, мог слить только кто-то из своих. Тот, кто заранее был оповещен о вечеринке, кто знал расположение окон и был уверен: ночью за этими окнами будет происходить нечто любопытное. Скорее всего, именно этот человек и принес в мой дом злосчастную самокрутку. Только вот зачем ему нужна была эта «подстава», я до сих пор понять не могу.
Публикация про «наркоманку Стоцкую» еще больше отдалила нас с Филиппом друг от друга. Теперь при встрече на светских мероприятиях он со мной едва здоровался.
А через год та же газета продолжила тему, но уже с новым фоторядом.
Мы с девчонками решили подурачиться. Выпили немного вина и принялись представлять сирен, валькирий и амазонок. Для полноты образов разделись топлес. Финальными кадрами были те, где я, положив голову на груду пустых пакетов из-под молока и соков, изображала «дитя помойки», а девчонки танцевали канкан. «Прикольные» снимки скачали на ноутбук. Никому и в голову не пришло, что через некоторое время они станут компроматом.
Ноутбук украли из запертой квартиры. Причем увели только его, хотя рядом лежала дорогая фототехника, стояла шкатулка с драгоценностями. Кто-то явно работал по заказу. Через несколько дней после кражи этот «кто-то» позвонил хозяйке компьютера - моей подружке Даше:
- Ваш ноутбук у нас. А в нем - очень занимательные картинки. Чтобы они не появились в прессе, вам придется хорошо потратиться. Готовы встретиться для переговоров?
- Давайте встретимся. Но только за что я вам буду платить? За то, что вор вернет украденное?
«Ребята» сказали, что дают нам время подумать, но уже через три дня снимки появились в газете. Естественно, с соответствующими комментариями. На сей раз Филипп позвонил моим родителям. Сказал, что их дочь «совсем опустилась», что теперь «эти развратные картинки пойдут по всем изданиям и каналам», что я опозорила не только отца с матерью, но и его, Киркорова, вложившего в меня столько сил.
У папы был день рождения, к вечеру ждали гостей. Но какие уж тут гости! У мамы случился сердечный приступ, и папе пришлось делать ей уколы, ставить капельницу. Он у меня врач, многие годы проработал на «скорой», а последние несколько лет заведует отделением реанимации. Профессия научила его понимать, что важно, а что нет. Ему, каждый день вытаскивающему людей с того света, скандальная публикация представлялась «неприятным инцидентом». В отличие от мамы, которая восприняла ее как катастрофу. Мама у меня художница, и как все творческие люди, человек очень ранимый.
Я не появлялась дома до самого вечера. Изредка звонила Павлику на сотовый и справлялась об обстановке. Он докладывал: «Маме немного лучше. Мы с папой стараемся ее убедить, что ничего страшного не случилось, что во всем мире «желтая» пресса охотится за знаменитостями, публикует про них всякие гадости. Но ты пока не приходи - пусть все окончательно уляжется».
Было часов девять вечера, когда я наконец услышала от него: «Можешь возвращаться - гроза утихла».
Дома меня встретили словами: «Ну здравствуй, Кортни Лав!»
Несмотря на то, что все вроде бы обошлось, я страшно злилась на Филиппа. Как он мог вывалить на головы моих бедных родителей эту грязь! Почему не позвонил сначала мне - я бы все объяснила! Несколько раз брала в руки трубку, набирала номер Киркорова, но тут же нажимала «отбой». Потому что в глубине души понимала: поступок Филиппа был продиктован не желанием причинить боль мне и моим близким, а тем, что он по-прежнему за меня переживает и чувствует себя ответственным. А сейчас могу с уверенностью сказать: Киркоров, как опытный психолог, выбрал единственно правильный способ «вправить мне мозги». Он знал, как я люблю своих родителей и какое они имеют на меня влияние. Мне нужно было повзрослеть, чтобы почувствовать к Филиппу благодарность за его «уроки Макаренко».
На следующий день «развратные снимки» появились еще в нескольких газетах, потом на МузТВ и НТВ. У меня развилась паранойя. Казалось, все на меня смотрят, показывают пальцем. Я перестала выходить из дома. Лежала на диване, плакала, заедала горе булками и шоколадками. Лешу моя депрессия быстро утомила, и он все чаще стал пропадать в любимых бильярдных или у друзей.
Однажды, посмотрев на себя в зеркало, я поняла: если немедленно, прямо сейчас, не перестану ныть и жрать, то о сцене могу забыть. Друзья подсказали адрес хорошей клиники, которая специализируется на борьбе с лишним весом. А лишними во мне были килограммов десять - не меньше.
Лечебное голодание - классная штука, из клиники я вышла не только постройневшей-посвежевшей, но и с хорошо прочищенными мозгами, наполненная дикой энергией. Безумно хотелось работать, и, как нельзя кстати, сразу после выписки мне стали поступать предложения принять участие в одном антрепризном спектакле, потом в другом, в третьем... Начались репетиции, потом гастроли, на которых наши спектакли шли с неизменными аншлагами.
С Лешей мы виделись теперь крайне редко: если у меня выдавался свободный вечер, он был занят на съемках, намечался выходной у него - я накануне уезжала на гастроли. О ребенке, который еще недавно был в наших планах, мы теперь даже не заикались.
Я должна была прилететь в Москву всего на несколько часов. Леша предложил встретить меня в аэропорту. Я отказалась:
- Ну что ты будешь мотаться ночью? Приеду на такси, ты покормишь меня завтраком,
мы посидим, поговорим, Я так по тебе соскучилась!
- Я тоже.
Было восемь утра, когда, открыв своим ключом дверь, я увидела, что Лешка крепко спит. Принялась его тормошить:
- Лешик, я приехала!
Он приподнял голову на подушке. Посмотрел на меня сонными глазами:
- Ой, Насть, дай я еще посплю пару часиков. В пять только лег...
Уезжая в аэропорт, я поцеловала его в теплую макушку. Леша даже не проснулся.
На следующий день позвонила ему из города, где мы давали спектакль: «Тебе не кажется, что мы стали совсем чужими? Уходи, Леша, совсем уходи...»
Едва переступила порог квартиры, как на меня навалилась пустота. Ходила из комнаты в кухню, трогала прибитые Лешкой полочки, повешенное им кашпо и ревела как белуга. Разговаривала сама с собой: «Настя, зачем ты это сделала? Позвони, позови его обратно».
И тут же командовала себе: «Не смей! Пора уже понять: настоящей семьи у вас никогда не будет!»
Леша ушел, можно сказать, в никуда. Поселился у друга, который выделил ему комнату.
А я стала учиться жить одна. И вроде бы даже в этом преуспела. Начала думать, что мне нравится принадлежать только самой себе. Пребывала в этом заблуждении до той поры, пока в ноябре прошлого года на дне рождения Прохора Шаляпина не увидела Филиппа.
Киркоров, заметив меня, расцвел в улыбке:
- Настя! Какая ты красавица! Прямо как прежде!
Отвел в сторону, стал с искренним интересом расспрашивать об антрепризных спектаклях, в которых играю, о родителях, о Леше.
- С Лешей мы расстались. Теперь уже точно навсегда.
- Переживаешь?
- Уже нет. Хотя сначала было больно. Очень больно...
Филипп обнял меня, прижал голову к своему плечу. И в этот миг я вдруг ощутила ту самую дрожь, которая пронизывала мое тело в полутемном пыльном подъезде.
По дороге домой, пытаясь разобраться в своих чувствах, я уже в который раз задавала себе вопрос: «Неужели ты его по-прежнему любишь?» В конце концов, была вынуждена признаться: «Да. И любила по-настоящему - до трепета, до обморока - только его».
Даже с Лешей у меня не было мгновений, в которые хотелось умереть от счастья. А с Филиппом были...
В одном из недавних интервью Филиппа я прочла, что он мечтает встретить женщину, с которой ему захочется создать семью и которая родит ему сына.
Тридцатого апреля, на дне его рождения, поддавшись бесшабашной атмосфере праздника, я несколько раз порывалась подойти и сказать: «Филипп, я та самая женщина, которая тебе нужна. Помнишь, когда-то ты уже делал мне предложение, и три года, на которые мы откладывали свадьбу, давно прошли».
Несколько раз порывалась, но так и не сказала. Не осмелилась. Наверное потому, что действительно очень сильно его люблю.
Все права на публикуемые материалы принадлежат их владельцам, и администрация сайта не отвечает за их использование.