Андрей Константинов: Мой бандитский Петербург

Название сериала - «Бандитский Петербург» - появилось благодаря режиссеру Владимиру Бортко. Когда были написаны первые пятнадцать серий, он ходил-ходил, думал-думал: «Андрей! У тебя же есть книга «Бандитский Петербург»?!» Я пытался объяснить, что она документальная и к сериалу не имеет никакого отношения. Но... спорить с режиссером - занятие абсолютно бессмысленное.

В этом я убедился году в 1993-м, когда на пороге моего кабинета в редакции газеты «Смена» появился человек. «Здравствуйте, я режиссер Валерий Огородников. Мне очень нравятся ваши статьи. Хочу, чтобы вы написали сценарий». «Конечно, напишу», - мгновенно соглашаюсь, лишь бы от него отделаться, а сам думаю: с чего бы режиссеру приходить в отдел криминала, который я тогда возглавлял? Ему прямая дорога - в отдел культуры. На всякий случай направился к редактору отдела культуры Максиму Максимову (через десять лет он переквалифицировался в журналиста-расследователя и трагически погиб при выполнении задания): «Макс, ко мне один чудик заходил, визитку оставил. Не знаешь, кто такой Валерий Огородников?» Он на меня посмотрел, как на крестьянина-лапотника: «Ты что, «Взломщика» с Кинчевым не смотрел?».

Звоню Огородникову: «Валерий, мне рассказали, что вы «великий шаман», простите меня, серого человека, я был военным переводчиком, долго служил на Ближнем Востоке, поэтому оказался вне культурного поля и вряд ли смогу вам чем-нибудь помочь - не умею писать сценарии. И в «Смену»-то пришел потому, что хотел научиться писать хоть что-нибудь, кроме писем».

Хотя на самом деле в журналистику пришел по другим причинам, но не говорить же об этом известному режиссеру...

- А на самом деле?

- На самом деле после возвращения с Ближнего Востока и увольнения из армии я понял: идти мне особенно некуда. Время было лихое - самое начало эпохи бандитизма. Многие мои знакомые по спорту, да и по службе нырнули в криминал. Кстати, они и меня звали: «Давай с нами, будешь через месяц на «мерседесе» ездить». Я ответил: «Нет, в последний раз попробую жить честно. Чтобы все было по-людски. Ну а уж если не получится...». Слава богу, уберег меня Всевышний, а ведь многие в прошлом нормальные люди сами не заметили, как переступили черту.

- Словом, перспектива сесть за руль «мерседеса» вас не воодушевила?

- Нет, конечно же. Меня очень долго не было в стране, а если я и появлялся в России, то на короткое время. Дело в том, что я учился на восточном факультете Ленинградского университета. Это, знаете ли, интересный такой вуз: поступаешь, думаешь - Восток будешь изучать, историю... А на самом деле получаешь совсем другое. Иранисты, арабисты и афганисты фактически находились на военном положении, в мире было неспокойно, и нас, еще студентами, посылали на практику военными переводчиками в развивающиеся страны. По легенде мы, двадцатилетние щенки, не очень хорошо владеющие языком, не говоря уже про диалекты, ехали как бы от Министерства образования, а на самом деле - от Министерства обороны. На практику я должен был отправиться после третьего курса. Один преподаватель решил сделать мне подарок (он хорошо ко мне относился) и попытался определить меня в Университет Северного Йемена - то есть по гражданской линии, а не по военной. Но эта затея рухнула: мне влепили выговор «За глумление над памятью отцов, павших в Сталинградской битве». Официально так не записали, но полковник, который заявился на партбюро факультета, сказал именно так. Естественно, я ни над кем не глумился... Для меня война и все, что с ней связано, - это святое. Оба моих деда воевали, мать пережила блокаду...

Меня отстранили от командировки. Но потом дела в Министерстве обороны, видимо, стали совсем печальные, и через полгода выяснилось, что я все-таки достоин. Только не аудитории Университета Северного Йемена, а бригады спецназа в Южном Йемене. Логика интересная. Ведь если я такой неблагонадежный, то в Южном Йемене возможностей сбежать гораздо больше. Перешел бы на сторону саудидов - и привет.

Так я оказался в Южном Йемене. Распределили меня в 5-ю парашютно-десантную бригаду специального назначения. Здоровье я там себе, конечно, подорвал прилично. Паппатачи лихорадка, пустынная лихорадка, постоянные желудочные расстройства... Многому пришлось научиться - от укладки парашютов до прохождения специальной полосы препятствий, которая называлась «тропа разведчика». Физические нагрузки были колоссальные, а уж когда выходили в пустыню, там вообще дело труба... Рейд в пустыню занимает дней девять. Воды нет, чай в огромных флягах скисает через три дня. На третьи сутки ты цепляешь каких-то вшей, на четвертые перестаешь чесаться, потому что весь в песке, под мышками все растерто до крови. На шестые - форма превращается в лохмотья... Потом начинаешь чувствовать свой запах, потому что сказать, что ты грязный, - значит не сказать ничего. Днем - плюс 60, ночью - 15-17, тебя всего трясет в лихорадке...

Это в кино - чистенькая форма и чуть-чуть пыльная физиономия, а в жизни человек быстро превращается в скотину. И у тебя либо совсем сносит башню - и ты сходишь с ума, либо включаются защитные функции - и становишься эдаким животным, совершенно равнодушным к окружающей действительности. Есть вещи, о которых трудно говорить честно даже спустя годы... И трудно решиться рассказать о том, как, например, заходишь со своими солдатиками в какой-нибудь поселок, где сидит бедуин и жарит хлеб на камнях, а ты у него молча забираешь лепешки и даже не думаешь о том, что это мародерство. И если несчастный бедуин, который жарит этот хлеб, что-то вякнет в ответ, бьешь его прикладом в рыло исключительно потому, что ты человек добрый, ведь злой повел бы себя в этой ситуации гораздо хуже. Сложно говорить честно о таких вот вещах. Да и о многом другом тоже: о страхе, отчаянии, отупении, лютой тоске...

- В романе «Журналист» все ваши герои постоянно пьют.

- Не пить там нельзя. Иначе сойдешь с ума. И от происходящего вокруг, и от климата. Солнечная активность раз в тринадцать превышает ту, к которой мы все привыкли. Поначалу этого не замечаешь. А потом... У некоторых ребят реально «съезжала башня». Там было как в заколдованном королевстве: делаешь вид, что все хорошо, хотя прекрасно понимаешь, что хуже некуда. Уже стрельба идет по ночам, а у нас все как бы нормально. Хотя об этом в Союзе знали мало.

И все же я благодарен Южному Йемену, хоть он мне и снился долго в кошмарах. Во-первых, я научился сносно говорить по-арабски, пусть и с жутким йеменским акцентом, от которого потом долго избавлялся. Во-вторых, мне «подарили небо», научив прыгать с парашютом. Кстати, выброски тоже потом мне снились... Стрелковые навыки я там кое-какие приобрел, не без этого.

А самое главное - там обретаешь чувство военного братства, которое входит в кровь на всю жизнь. Ребят я не забыл - ни живых, ни мертвых... Жаль, что Илья Солодков, мой йеменский друг, уже не прочтет эти строки. И Боря Самохвалов, погибший в Ливии... Словом, все, что хотел, я рассказал о Южном Йемене в романе «Журналист». А то, как на самом деле было, - совсем другая история...

Очень тяжелым оказалось возвращение. Мать, увидев меня, разрыдалась: я выглядел намного старше своих лет и был как высушенная щепка. Кроме того, йеменская командировка очень сильно ударила мне по «жбану», только накрыло меня уже в Питере - я не мог заснуть трезвым, не мог спать раздетым... Мама постоянно плакала, не знала, что со мной делать.

Пил я жутко. По-русски. И постоянно искал приключений на свою голову. Я же вернулся с кучей денег. За месяц в Йемене мы получали 1700 чеков Внешпосылторга, плюс добавлялась сумма, которую нам платили за парашютные прыжки. А зарплата инженера в то время равнялась ста двадцати рублям. Возвращение мы с однокурсниками отмечали несколько дней. Слава богу, родители уехали на дачу. Мама потом, войдя в квартиру, будучи интеллигентным человеком, долго молчала. Потом села на диван - у дивана отломилась ножка. «Андрей, это - фашизм!» - сказала мама. И нас всех выгнали из квартиры.

Но приключения на этом не закончились. Я, например, очень долго не мог заходить в ресторан «Метрополь». Там случилась жуткая история. Однажды познакомился с двумя офицерами-пожарными, и мы решили с утра опохмелиться. Куда пойти? Конечно же в «Метрополь»! Сидим, выпиваем... Я прихватил магнитофон - под музыку-то веселее. Подошел официант, взял магнитофон, попытался выключить. Я ему сказал все, что о нем думаю, и мы продолжили отдыхать. Тут метрдотель сделал большую ошибку - просто подошел и молча схватил магнитофон. Магнитофон я отобрал, а мэтра спустил с лестницы. Он вернулся с милиционером - опять-таки зря. Вскоре появился второй милиционер. Но я тогда был в неплохой физической форме, несмотря на то что пил много. Потом пришло очень много оперативников, с двумя собаками. Они начали гоняться за нами по всему ресторану, в конце концов «спеленали» и доставили в отделение. Били меня с перекурами, месили достаточно люто, но я действительно был очень здоровый - даже переломов не случилось. Обыскав меня, старшина нашел удостоверение и военный билет: «Так ты еще и лейтенант?» - «Да». - «Угомонился?» - «Угомонился». И он сдуру решил снять с меня наручники. Выяснилось, что я не угомонился...

Вечером меня приехал вызволять друг - оперуполномоченный. Он, кстати, стал потом прообразом Жени Кондрашова и Саши Зверева - героев моих романов. В те времена для «своих» в милиции была своеобразная «такса» выкупа задержанного - две бутылки коньяку. Но узнав, кого Женя приехал забирать, дежурный заявил, что здесь двумя бутылками не обойдешься: «Ты почитай, что он тут вытворял. Во что «Метрополь» превратил!». Женя показывал мою фотографию в пятнистой форме с автоматом на фоне барханов и убеждал, что я - герой-интернационалист. Дежурный мотал головой: «Герой-то герой, но отпущу только за ящик!». Пришлось Женьке ящик коньяка покупать.

Первый семестр пятого курса я практически не учился. Педагоги все понимали и жалели меня. Однажды прихожу арабский сдавать. Преподаватель послушал меня и говорит: «Андрей, я знаю, что вы хорошо владеете языком. Идите, проспитесь, иначе я больше тройки вам не поставлю». Педагоги через такие же «практики» проходили. Клинило, считай, всех, кто возвращался: уж очень много помнишь того, о чем хотел бы забыть. И дело не в страхе, а в стыде. Там ты как будто «замерзший», а потом, когда «оттаивать» начинаешь, думаешь: неужели это был я? Очень разные мысли приходят в голову.

Красный диплом, как вы понимаете, я не получил. Хорошо, что за все мои художества не отчислили.

Вместе с дипломом получил и распределение в учебный центр Краснодара. Туда направляли военных переводчиков - «залетчиков с надеждой на исправление». Например, разведенных. А я как раз развелся со своей первой супругой Катей сразу после возвращения из Йемена.

На новом месте решил вести себя потише, но очень скоро выяснилось, что вся переводческая братва такая же. Правда, гуляли мы в основном летом, когда начинались каникулы. Работа-то была будь здоров - переводили по восемь часов без перерыва, и башка должна быть свежая... А во время каникул... Варфоломеевская ночь протяженностью в неделю...

После первого развода у меня начался роман с однокурсницей Марианной, она потом стала известной телеведущей. Девушка, конечно, видела все мои загулы и иллюзий на мой счет не питала. Говорила даже, что выйти замуж за такого может только ненормальная. Но все-таки навещала меня в Краснодаре. Однажды говорю ей: «Марианна, мне предложили оформляться в командировку. Разведенных не посылают, может, распишемся? Только ты хорошенько подумай - надо ли тебе все это?» - «Ладно, черт с тобой, давай попробуем». Приехав в отпуск в Питер, мы расписались. На регистрацию я пришел в военной форме - гражданского костюма у меня не было.

Через какое-то время получаю направление в Ливию. Попал в Бенгази, на авиабазу Бенина, старшим переводчиком. Работы было невпроворот, тем более что не все мои подчиненные сносно говорили по-арабски: по 8-10 часов в день приходилось переводить, иногда - еще больше.

- Как память-то сохранилась после стольких вливаний в организм?

- Не знаю. Родителям, наверное, надо сказать спасибо. Память у меня почти феноменальная. Раньше мог дважды прочесть страницу и повторить слово в слово, вплоть до знаков препинания. Со временем память немного ухудшилась, видимо, ранение сказалось и то, что много по голове били. Единственное - плохо запоминаю числа: телефоны, даты, в днях рождения путаюсь до сих пор. А вот лица, события, построение фраз...

В Ливии было попроще, чем в Йемене. Но приятного все равно мало. Я два года отработал в Бенгази, потом, после конфликта с местной контрразведкой, перевелся в Триполи - там мы обучали офицеров Национальной гвардии Каддафи, у меня даже орден от него есть. Я побывал во всех городах ливийского побережья - от Триполи до Тобрука. Под Дерной, в местечке Эль-Бумба, чуть не подорвался на мине... Много было и хорошего, и плохого, но на исходе третьего года мне все так надоело - не передать! Как-то сел и задумался: я в командировках с 1984 года, сейчас - 1991-й. Что я все это время делал? Кому какие долги отдавал? Самое время за девками бегать, а не с автоматом по пустыне. Я же не военный человек по своей природе. Сказал начальству: «Делайте что хотите, но я здесь не останусь. Буду квасить до посинения, пока вы меня отсюда назад в Союз не отправите. Хоть под трибунал отдавайте, все равно больше не останусь!». Продержали меня еще месяца полтора, все уговаривали: «Подумай, зачем тебе это нужно... Ведь могут написать плохую характеристику». - «Да пишите что хотите, но отправьте домой». Характеристику мне дали очень хорошую. А дальше случилась история, которая до сих пор не дает мне покоя - никак не могу разгадать эту загадку. Как только самолет приземлился в Союзе, направляясь к паспортному контролю, я вдруг увидел своих родителей. Они стояли и ждали меня по эту сторону границы. Кто их пропустил - до сих пор не пойму. «Как вы здесь оказались? - спрашиваю. - Вас же не могли пропустить. У вас даже загранпаспортов нет...» Мы-то имели синие служебные корочки, где было написано: «Предъявитель сего паспорта выполняет особое задание советского правительства. Всем гражданским и военным властям СССР и дружественных государств пропускать беспрепятственно и оказывать содействие». С таким документом даже в милицию не забирали.

Родители ответили, что было объявление: «Встречающим Баконина пройти сюда»... Мы до сих пор не знаем, кто мне такую услугу оказал... Так 15 мая 1991 года закончилась моя ближневосточная эпопея.

- А алкогольная?

- Алкогольная закончилась не сразу. На протяжении нескольких лет продолжал куролесить. И вот однажды - я тогда работал в «Смене» - мы с ребятами провели долгое и очень тяжелое расследование в отношении одного «товарища». Уже готовили материал к публикации (оказалось - и это не первый случай - мы опередили милицию), как вдруг звонят и просят: «Ребята, умоляем, не публикуйте сейчас. Мы дней через пять-семь будем его брать, вы спугнете». Материал мы придержали и дали в день ареста этого «деятеля».

В тот же вечер у меня был очередной «заныр», в ходе которого я очень сильно выступил сольно. С другом-скульптором пошел квасить в гостиницу «Карелия» и там выкинул из-за стойки бармена - шампанское искал. При этом у меня все время выпадал из-за ремня газовый пистолет. «Поедем в гостиницу «Москва», там точно есть», - говорю другу. Время позднее, пытаемся поймать такси. Машины нас объезжают: водители же видят, что стоят два, скажем так, тревожных человека. «Смотри, - говорю другу. - Показываю один раз, как мы в Йемене машины останавливали». Навстречу едет какой-то тарантас, я вынимаю ствол и направляю его в лобовое стекло. Машина тут же затормозила. Подхожу, а в ней... четыре мента, видимо, с дежурства ехали. «Ну, все, - думаю. - Показал, как надо машины останавливать». Друг от ужаса сел в сугроб. А меня опять же спасла наглость. Открываю дверь - менты сидят перепуганные. «Братва, - говорю, - нам бы в гостиницу «Москва». «Нет, - отвечают, - мы в другую сторону едем, брат». И уезжают. Друг встает из сугроба, отряхивается и говорит: «Иди ты... Я с тобой больше пить не буду».

Этой истории с лихвой хватило, чтобы я без всяких медикаментозных вмешательств завязал с приключениями.

- И начали новую жизнь?

- Новую жизнь я решил начать еще 15 мая 1991 года, когда вернулся в Союз. Военную карьеру делать не собирался, с личной жизнью была полная неразбериха. Еще находясь в Ливии, я понял: с Марианной придется расстаться. Она сказала, что не хочет с таким человеком, как я, дальше жить, поскольку со мной все ясно... И как я закончу свои дни, ей тоже попятно. Возможно, в чем-то она и права: я был не «пряник»... Хорошо помню день, когда мы окончательно решили разойтись. Я приехал в очередной раз в отпуск в Москву (накануне состоялся последний разговор), после чего нажрался вдребезги и с похмелья заявился во Внешэкономбанк, чтобы снять какие-то деньги. Тогда уже ввели ограничения: можно было получить только долларов пятьсот; возле банков стояли безумные очереди. У меня были знакомые ребята, контролирующие эти очереди, и по большому блату я пролез внутрь. Стою, настроение препаршивейшее. Вдруг слышу сзади голос: «Боже мой! Какая вокруг антиэстетика!». Оборачиваюсь - стоит Слава Зайцев, по-моему, тоже после бурного веселья. Черт меня дернул ответить: «Антиэстстика - это тоже своего рода эстетика». Что тут началось! «Да что вы, поверьте: одно дело - если кич, а это же совершенно другое дело». Думаю: «Ну что за денек такой?! С женой развожусь, деньги снять не могу, похмелье лютое, и... Зайцев еще предлагает после банка зайти в ресторан...».

Словом, нужно было как-то жить дальше, устраиваться на работу, и я решил начать все с чистого листа. Взял себе псевдоним Андрей Константинов (Константинова - девичья фамилия моей мамы) и буквально с улицы пришел в «Смену»: «Хочу у вас работать». Я еще из Ливии отправлял в эту газету свои заметки. Мне предложили сделать материал, так сказать, «на пробу», и я написал статью, которая называлась «Рэкет», благо знакомых у меня было много и в милицейской среде, и среди тех, кто начинал в группировки сбиваться. В те времена «Смена» была самой популярной и самой демократичной питерской газетой.

Взять-то в «Смену» меня взяли, но косых взглядов я натерпелся предостаточно. Кто-то всерьез считал, что я засланный кагэбэшник. На самом деле ребят я понимал, но не рассказывать же им, через что прошел... Однако поскольку возникло такое странное предубеждение, тема политики для меня оказалась закрыта. В экономике я ничего не понимал, к спорту еще с юности у меня своеобразное отношение - слишком много плохого узнал, когда выступал на соревнованиях. От культуры был далек, оставался криминал - единственная невозделанная поляна. Я обрадовался, поскольку здесь проще было не облажаться. Даже если и потерпишь фиаско - судить тебя будет некому. Именно в «Смене» появился первый в Петербурге отдел криминальной хроники. «Дебютный» материал, который вышел под «брендом» Агентства расследований «Смены» (так назывался наш отдел), произвел эффект разорвавшейся бомбы. Очерк «Золотая пуля» мы посвятили покушению на Александра Невзорова. «Февральский пепел» - итоги нашего собственного расследования причин пожара в гостинице «Ленинград». Не все там так просто, как некоторые пытались представить. Уж слишком «интересная» роль прослеживалась у Юрия Шутова - сейчас он получил пожизненно, а в те времена был помощником Анатолия Собчака, потом депутатом, и его офис располагался непосредственно в здании гостиницы. В том пожаре, извините за цинизм, очень «вовремя» погиб журналист - он должен был давать показания, в которых Шутов совсем не был заинтересован.

- Хотите сказать, что вам не вставляли палки в колеса, не пытались угрожать, запугивать, подкупить, в конце концов?

- Мы не боялись делать достаточно безумные вещи по одной простой причине. Не потому, что сумасшедшие или безумно храбрые, - нам просто некогда было бояться. Сейчас я это очень хорошо понимаю. Когда бояться, если полосу надо сдавать?.. Раз в две недели мы выдавали забойные расследования. Да и потом, после Йемена и Ливии я не то что был каким-то фаталистом, а философски относился к риску. Хотя внутреннее напряжение чувствовалось постоянно. Слухами, как известно, земля полнится, и до нас они доходили. Нам и угрожали, и демонстративно - в открытую - следили... Много чего было...

- Если верить слухам, вам удалось взять интервью у вора в законе...

- Это не слухи. История случилась в 1992 году. Я знал, что в Питере есть такой феноменальный тип, главный специалист по антиквариату. Самое смешное - на его визитке так и было написано: «Главный специалист по антиквариату в Санкт-Петербурге». Звали его Юрий Васильевич Алексеев, прозвище - Горбатый. «Погоняло» он получил за то, что во время краж частенько надевал накладной горб. Используя свои связи, я поинтересовался, не будет ли он возражать, если я с ним пообщаюсь. Как ни странно (а воры в законе интервью не дают никогда), он не отказался.

- Интересно, почему?

- Не знаю. И теперь уже никто не получит ответ на этот вопрос. Он в то время умирал от рака в тюремной больнице. Понимал, что жить ему осталось всего ничего. Может, хотел после себя какую-то память оставить, а может, иная причина имелась. У меня с ним были две встречи. Горбатый мне много чего рассказал. И о своей судьбе, и о том, что в Эрмитаже очень много, скажем так, любопытного, и о Мише-миллионере, который крутился в его орбите. Он старику помогал - говорят, доставал для него какие-то чудодейственные лекарства в Швейцарии.

Материал долго не хотели публиковать, говорили, что все это - «мутный поток сознания какого-то уголовника». Я спорил: «Это не какой-то уголовник. Воры не дают интервью. Воры просто умирают». Публикация наделала шуму, а лично для меня это интервью стало судьбоносным.

Но самое интересное началось потом. На тот момент Михаил Монастырский (он же Миша-миллионер) был в Питере очень авторитетным дядей, позже даже стал депутатом Госдумы. Он пригласил меня на встречу (сам приехал с помощниками, я был один) и предупредил: «Вы не понимаете, молодой человек, что играете с огнем?». «А что, - спрашиваю, - вы мне угрожаете?» - «Я?» - «Вы!» Он от такой наглости несколько опешил и говорит: «Ну смотри, тебе жить...».

Миша Монастырский - весьма интересный персонаж. Это он в конце 1970-х - начале 80-х организовал поточное изготовление изделий «под Фаберже» с последующей переправкой их за границу. Когда афера вскрылась и Монастырского арестовали, ни одна экспертиза не смогла назвать фальшивками изделия, изготовленные Мишиной фирмой. Эта история легла в основу фильма из сериала «Следствие ведут знатоки». В общем, все это придумал и реализовал Миша, а Горбатый рассказал мне об этом.

Горбатый после того интервью прожил месяцев девять, а месяца за четыре до смерти прислал мне прощальное письмо. Миши Монастырского теперь уже тоже нет в живых. Он погиб, кстати, в Швейцарии...

- А почему персонажа Кирилла Лаврова зовут Барон, а не Горбатый?

- Во-первых, один Горбатый уже есть - в картине «Место встречи изменить нельзя». А во-вторых, Алексеев чисто внешне действительно был аристократом. То, что произносит Лавров в фильме, - во многом подлинный текст интервью Горбатого.

На съемках «Бандитского Петербурга» вдруг выяснилось, что Кирилл Лавров был знаком с прототипом своего героя. Я начал ему рассказывать про Горбатого, и вдруг он вспомнил, как много лет назад на улице к нему подошел пожилой человек и стал говорить о том, как ему нравится все, что делает Лавров, и вообще, что он - его любимый актер. Затем протянул свою визитку, на которой было написано: «Юрий Васильевич Алексеев. Главный специалист по антиквариату Санкт-Петербурга». Вот так странно судьба распорядилась.

- Антибиотик - реальный персонаж или же вымышленный?

- Скажем так, собирательный. Вор по кличке Антибиотик жил в Москве. Я переместил его в Питер и наделил чертами субъекта, который как таковым вором в законе не являлся. Он был политиком, серьезным бизнесменом, эдаким теневым «решальщиком»... Этот человек любил приглашать меня к себе и говорил, говорил, говорил...

Однажды в «Смене» вышел материал, где мы намекнули о его теневых возможностях. Тут же последовало приглашение. Приезжаю. «Ты, - говорит, - не бойся, чаю попей с сушками. Я тебе ничего не сделаю». «Я и не боюсь, - отвечаю, - тем более что лично о вас я ничего не писал». - «Ну не ты, так ваш АРС написал. Вы из меня хотите главного мафиози сделать? Так это ж мне только добавляет очков, поэтому я не в претензии». «А чего же вы от меня хотите?» - спрашиваю. - «Ты мне любопытен с чисто биологической точки зрения. Мне интересно, какая у нас молодежь растет. А тебе тем более со мной интересно. Так что пользуйся случаем». Однажды я спросил, не боится ли он, что его убьют. «Не боюсь. Мои ребята всех первыми перебьют». Но его все равно убили.

Взорвали. Так что характер Антибиотика списан с него, а уже на экране этого человека гениально воплотил Лев Борисов. Однажды на озвучивании Лев Иванович встал передо мной на колени: «Не представляешь, Андрюш, что ты для меня сделал! Это моя лебединая песня. Каждый актер мечтает о такой роли. Ты мне подарил Антибиотика, и меня теперь иначе не воспринимают, везде узнают». Я просто обалдел, не знал, что делать от неловкости, бросился его поднимать...

- Интересно, а как вы вообще писателем-то стали?

- Самое смешное заключается в том, что писателем я себя не считаю. Более того, вы будете смеяться еще сильнее, если я скажу, что даже не знаю, с какой стороны подойти к компьютеру. Все мои статьи и книги написаны от руки. В бытность работы собкором в «Комсомольской правде» я в прямом смысле слова надиктовывал материалы девочкам из машбюро. А если серьезно, то пишу от руки из, можно так сказать, принципиальных соображений. Живая строчка - она и есть живая. От самочувствия и настроения ведь даже почерк меняется: читая рукописную строчку, можно ощутить эмоцию, которая владела тобой в тот или иной момент.

А с книгами получилась следующая история. Судьба свела меня со шведским журналистом Малькольмом Дикселиусом. Его привел продюсер Игорь Ким. Они представляли государственный шведский телеканал и работали над документальным фильмом о русской организованной преступности. Российский бандитизм тогда набирал обороты со страшной силой. А я к тому времени стал своего рода журналистом-экспертом для иностранных коллег (с усмешкой об этом говорю). Никогда не забуду, как в одной газете вышла моя статья о бандитах и Анатолий Собчак колотил ею по трибуне Мариинского дворца: «Если журналисты пишут, почему милиция ничего не делает?».

Малькольм предложил мне стать сопродюсером фильма с российской стороны и назвал гонорар. Услышав сумму, я чуть со стула не свалился. Фильм имел сумасшедший рейтинг - он прошел в Скандинавии и по всей Европе. «Знаешь, - сказал мне Малькольм сразу после премьеры, - очень многое не вошло в картину. Издательство предложило написать книгу. Ты согласен?». И опять назвал сумму гонорара. Так что моя первая книга вышла сначала на шведском языке. Потом ее перевели на русский.

...А потом была встреча с Валерой Огородниковым. Он пригласил меня в гости и... предложил написать сценарий фильма. Я честно ему сказал, что понятия не имею, как это делается. Тогда Валера вытащил из кармана пачку долларов - две с половиной тысячи-и протянул их мне со словами: «Ну хоть синопсис напиши». Я выяснил, что синопсис - это от силы страничек семь, и как-то сама собой у меня «нарисовалась» история про ребят, которые дружили с институтской скамьи, а потом их пути-дорожки разошлись. Через два дня звоню: «Вот вам синопсис, делайте с ним что хотите». А Огородников хитрый оказался. Говорит: «Здорово, а можешь немножко развернуть?». Дальше вот что произошло: дай, думаю, первую главу как повесть напишу. И меня зацепило. Герои начали жить своей жизнью. Вот так и родилась первая часть: «Адвокат».

А потом все закрутилось помимо моей воли. В одном издательстве вышла книга «Преступный мир России» - перевод со шведского. Оттуда же потом позвонили с предложением собрать все мои статьи, опубликованные в «Смене» в рубрике «Бандитский Петербург», и сделать из них книгу. Когда собрали, поняли: книжечка уж очень тоненькая получается. «Больше у тебя ничего нет?» - «Документального - ничего, есть художественная вещь, тоже про бандитов: «Адвокат: осколки криминальной драмы», - «Давай!» Тираж в двадцать тысяч разлетелся за несколько дней. Звонят из другого издательства: «Мы бы хотели, чтобы вы завершили работу над «Адвокатом». Ну, думаю, очередные шизофреники пришли по мою душу. А они уже аванс дают - пять тысяч долларов. Такое впечатление, будто мир сошел с ума. Предупреждаю на всякий случай: «Вообще-то я не писатель. Это вас не смущает?». Работодателей это нисколечко не смутило. И понеслось...

Слава богу, на почве популярности крышу не снесло - я всегда боялся заразиться звездной болезнью: видел, что происходит с людьми, которые вылезли «из грязи в князи», как быстро они становятся смешными. К тому, что делаю, относился с большой долей самоиронии.

- Говорят, в дни показа «Бандитского Петербурга» улицы так же пустели, как во времена «Семнадцати мгновений весны»...

- С сериалом тоже все получилось совершенно случайно. Опять-таки судьба улыбнулась. Огородников денег на экранизацию не нашел, и вдруг в 1998 году звонит Владимир Бортко (я уже был в курсе того, что он поставил «Собачье сердце» и многие другие картины) с предложением встретиться: «Хочу, чтобы вы написали сценарий». Объясняю, что сценарии не пишу, предлагаю прочитать мои книжки. Бортко, несколько напрягшись, говорит, что ЭТО он не читает. «Вы все-таки прочитайте, пожалуйста, хотя бы стиль посмотрите». В общем, с большим трудом уговорил пролистать трилогию: «Адвокат», «Журналист», «Сочинитель». Бортко перезвонил через два дня: «Я все прочитал, мне понравилось. Хочу это снимать. Единственная проблема - найти деньги». Ну, думаю, деньги долго придется искать.

Но судьба распорядилась так, что деньги для сериала нашлись. И очень быстро. Бортко сам не мог в это поверить.

- И название-то как выстрелило! Прав Бортко оказался.

- История насчет «выстрелило». Игорь Корнелюк написал для сериала две песни: «Город, которого нет» и «Ты для меня чужой» - ее в фильме исполняла Таня Буланова. Приходит ко мне и говорит: «Я написал две песни. Одна шикарная - просто все умрут. А вторая - так, ничего себе». Под «так, ничего себе» он имел в виду как раз «Город, которого нет», уже после первого показа она разве что из утюга не звучала.

На кастинги приезжали очень известные актеры, и разгорались жаркие споры по поводу того, кто и кого будет играть. Бортко сразу сказал: Челищева будет играть Певцов! По поводу Кати наши мнения разделились: Бортко видел в этой роли Дроздову, у меня же было иное представление о героине, которую я же сам и придумал. На что Бортко заметил: «Знаешь, есть еще один парень, Федька Достоевский, который такую же муру написал в плане женского образа, когда Настасью Филипповну изображал. Это - чистой воды фигня, в жизни подобных женщин не существует. Так вот ты такую же фигню написал. У Дроздовой - женская природа, и поверь мне, она по-актерски роль вытащит». Не могу сказать, что я особо сопротивлялся, тем более режиссер-то все-таки - Бортко. Меня чем-то зацепил Саша Домогаров, который приехал пробоваться на роль Обнорского. И я начал капать на мозги Бортко, что лучшей кандидатуры нет. Режиссер слушал, слушал, ворчал, ворчал, наконец сдался: «Ну ладно! Тогда не возражай, чтобы Дроздова сыграла Катю».

После премьерного показа зрители всерьез негодовали, зачем я убил сразу двух Адвокатов. Бортко тоже сначала хотел одного оставить в живых. «Ну пусть хотя бы Певцов выживет и в следующих сериях будет в инвалидном кресле». Но я настоял на том, чтобы оба героя погибли. Челищев - человек, который пусть во имя справедливой цели, но все равно заключил сделку с дьяволом. Он пошел в бандиты, чтобы понять, что случилось с его родителями. И увяз. Это история о беде, которая произошла с хорошими людьми, они сами себя приговорили к такому печальному финалу. Потом сменился режиссер. Владимир Бортко остался только художественным руководителем. Ушла из проекта Оля Дроздова, хотя Бортко при мне ей звонил и обещал: если она согласится играть дальше Катю, он ее без проб утверждает на роль Настасьи Филипповны в «Идиоте», с которым тогда «запускался». Оля отказалась...

В общем, как всегда, начали за здравие... А закончилось все сплошной коммерцией, в которой я, к счастью, уже участия не принимал. Мне наконец-то удалось осуществить давно задуманное - организовать Агентство журналистских расследований, которое здравствует и поныне. Мы раскрыли немало серьезных дел.

- А что в личной жизни? Тан и ходите до сих пор в холостяках?

- Не поверите, но знакомством с женой я отчасти обязан сериалу «Бандитский Петербург». Это просто мистика какая-то. Я ехал на встречу с «источником». Стою в пробке и вдруг вижу девушку в мини-юбке с потрясающими ногами. Я аж подпрыгивать в машине начал. Ни припарковаться, ни двинуться не могу - стою-то в самой середине потока. Ну не бросать же машину! А девушка уходит...

Добрался до кафе «Колобок» - есть у нас такое хитрое местечко. Гляжу - она там сидит! Вот что называется судьба.

Подхожу к ее столику - а видок у меня был будь здоров: небритый, в мятой футболке, драных джинсах и натовской куртке: «Вы не смотрите так на меня, я приличный человек - журналист, мы сейчас кино снимаем». Как выяснилось, незадолго до меня к ней уже приставал какой-то чувак, выдававший себя за режиссера. «Ага, - говорит. - И какое кино снимаете?» - «Бандитский Петербург», режиссер Бортко. А вы, девушка, не пробовали в кино сниматься?» В общем, начинаю гнать какую-то пургу - так она мне понравилась. «А я тоже имею некоторое отношение к этой истории», - отвечает. «Дайте телефон. Чего вам стоит?». Девушка оказалась актрисой Натальей Кругловой, которую буквально только что утвердили на роль массажистки Карины в «Бандитский Петербург». Позже Наташа призналась, что не знает, почему дала мне свой настоящий телефон, а не выдуманный, как всегда делала до этого. И как-то у нас начало все складываться.

Однажды я спросил, как она к детям относится. Наташа говорит: «Очень хорошо». Так просто ответила, спокойно, что я всерьез понял: она - моя судьба, моя жена. «Ты кого хочешь - мальчика или девочку?» - задала вопрос Наталья, когда забеременела. - «Кого Бог даст. Но... Если рожаешь мальчишку, мы идем в салон «Рено» и ты выбираешь себе машину, которая понравится». - «А если девчонку?» - «Отечественный автопром, - говорю, - тоже делает достойные машины». Наташа страшно обиделась, но родила мальчика. Пошли мы в салон за «Рено». Дальше события развивались еще интереснее. Наталью утвердили в сериал «Идиот», я улетел на Мальдивы, сидел там и писал «Тульского - Токарева». Раздается звонок: «Я опять беременная, а у меня съемки на носу. Надо что-то решать». - «Ты свободная женщина свободной страны. Но... Если, не дай бог, что-то сделаешь, собирай вещи и уматывай». Приезжаю, решили, что рожаем. Опять этот вопрос: «Кого хочешь?» Я говорю: «Кого Бог даст. Но... Если рожаешь девочку, я знаю, есть такие хорошие машины - БМВ. Наташка родила дочку. Вот тогда я понял, что процессом можно управлять. Просто нужно к женщине найти подход. Шучу, конечно...

Наталья появилась в моей жизни, когда мне было уже тридцать шесть лет. За плечами два официальных брака, кроме того, были женщины, с которыми меня связывали долгие серьезные отношения, но все же это оказалось очень непрочным. Потому что не было главного - детей. А штамп в паспорте... По большому счету он ничего не решает. Кстати, мы с Наташей до сих пор до загса так и не дошли...

Но у нас по дому две самые главные «печати» бегают - Митя и Лизонька. Они для меня и для Натальи - самая большая радость в жизни. Мы с женой родные друг другу люди, хотя абсолютно разные. Например, она не очень любит читать. В том числе и мои книги. Я же терпеть не могу театр, а Наталья - фанатичная театралка. Жена ненавидит опаздывать, я же опаздываю везде, всегда и постоянно. Один раз даже умудрился к губернатору на встречу опоздать. Было, конечно, очень стыдно.

Правда, Наталья уверена в том, что я плохой отец и не очень хороший муж.

- Интересно, почему она пришла к такому выводу?

- Надеюсь, она думает так не всерьез, но сами посудите... Домой прихожу поздно, у меня поганый характер, я страшный самодур. Легко выхожу из себя, могу повысить голос, начать всех гонять по квартире. Но что бы у нас с Наташей ни происходило, какие бы ссоры ни случались, - а в какой семье их нет? - у меня к ней особенное отношение. Наташка - женщина, которая родила мне детей. Лиза и Митя делают Наталью в сто раз больше женой, чем все те женщины, которые у меня были до этого и с которыми я делил кров. При всем моем уважении к ним знаю, что могу полностью положиться на жену, и она не будет закатывать истерику, обвиняя меня во всех смертных грехах.

Был в нашей жизни жуткий случай. Наше агентство вело расследование похищения детей Бородулиных - произошла в Питере такая чудовищная история. На протяжении трех недель я вел переговоры с похитителями, слава богу, в итоге детей вернули живыми. Но далось мне это очень тяжело. Человек, который вел со мной телефонные переговоры со стороны похитителей (он представился как «третий»), начал нагнетать атмосферу и прямо мне заявил: «Ты свою пулю уже заработал - ты нас предал, к ментам бегаешь, а у тебя тоже дети есть...». Я приехал домой и говорю: «Наташ, ни о чем не спрашивай, быстро собирайся сама и собирай детей. Лизу - туда, Митьку - сюда, сама тоже уезжай. Мне так спокойнее будет». Казалось бы, Наташа - актриса, многие из них - особы экзальтированные, чуть что - слезы, истерика... Я видел: Наталье очень страшно, но она не задала ни единого вопроса, а уж тем более ни единого упрека не прозвучало: мол, зачем ввязался в это, да еще и нас втравил. Не все тогда вели себя так достойно, как моя жена.

- Вам хватает руководства Агентством журналистских расследований? К большей власти не рветесь?

- Мне много раз предлагали баллотироваться в депутаты. И даже - будете смеяться - в губернаторы. Но в этих ролях я себя не вижу.

Зачем мне в десять раз больше денег, чем есть сейчас? Моя семья не голодает. Запросы у меня достаточно скромные. Не нужны мне ни «мерседес», ни «Бентли». У нас прекрасная просторная квартира с видом на залив. Мы можем поехать на отдых в любую страну мира. Едим то, что нравится, в любом ресторане не волнуемся о том, каким будет счет. Имеем возможность папе с мамой и друзьям помогать. Что еще? Строить дворцы, собирать антиквариат - скучно. Жена любит украшения, но ведь все цацки мира на себя не наденешь!

Сейчас пишу новую книгу. Это как бы третья часть условной трилогии. Первые две книги - «Тульский - Токарев» и «Свой - Чужой» - вроде вышли ничего. Надеюсь, и третья не хуже получится.

Не так давно узнал приятную новость: несмотря на кризис, запускается двенадцатисерийный фильм по «Тульскому - Токареву». После «Журналиста» это самая «вкусная» для меня книга. А самая важная и дорогая работа в документально-журналистском жанре - конечно же, «Бандитский Петербург», это даже и не обсуждается...

Хотя иногда сижу и думаю: если бы имел лишние сто миллионов долларов, сам бы спродюсировал фильм. Нанял режиссера, в котором был бы уверен, актеров, каких хочу, а не тех, кого навязали... Может, и потешил бы свои амбиции. Запустился, например, с фильмом о Гражданской войне. Ну, а если бы еще и заработать удалось, не стал бы протестовать...